Через полчаса Степана и Очулова грузили в большую, бронированную машину, отправляли в тыл.

— Ну ты тут держись, братан, — белобрысый крепыш оперся спиной о борт машины, докуривая, чей-то бычок, хотя сам обычно не курил.

— Куда я денусь! А вот и наш ротный, — мимо них пронесли носилки с капитаном Коробицыным, тот вяло махнул бойцам левой рукой, правая была вся перебинтована.

— Очул, ты чего там под больного корчишь, вон ротный смотри какой бодрый! — Степан дернул кореша за ногу.

— Степа-Баатар, вот выздоровею, как врежу тебе.

— Значит, жив, бродяга степей монгольских!

Михаил провожал взглядом уезжавших в ночь сослуживцев, потом зябко повел плечами. С поля боя временами раздавался вгоняющий в страх вой, а может быть и плач. Неожиданно его стукнул по плечу почерневший лицом, но живой Бывалов.

— Соловьев, принимай отделение.

— А ты куда?

— Взводным пока буду. Офицеров на батальон всего, да ничего. Так что иди, вон у той БМПшки стоят твои орелики. Несколько наших и привозные.

Михаил вздохнул, перекинул пулемет на плечо и двинулся к высокой и тяжеловесной БМП 5. Рядом с ней стояли несколько приземистых машин поддержки пехоты, это они с вертушками добили остатки вражеской техники. Все-таки лучшее вооружение Россия оставила все-таки себе. И еще больше радовали барражирующие БПЛ, что виднелись в ячейках БМП.

С земли при виде приближающегося бойца начали подниматься полтора десятка бойцов. Половина измызганных в грязи, это парни из их батальона и взрослые мужики из свежего пополнения.

«Будем жить!» — внезапно припомнилась фраза из старого отечественного фильма:

— Отделение, становись!

— Как-то тихо подозрительно стало, — пожилой железнодорожник протер стекло от инея.

— Блин, тебе Кузьмич не угодишь! То работа валом, то заняться нечем? — второй железнодорожник, более молодой по возрасту, но плохо выглядевший, лишь махнул рукой. В небольшой будке путейщиков было холодно и темно, электричество подавалось с перебоями.

В этот момент зазвонил видавший виды телефон. Молодой взял трубку и выслушал человека с той стороны провода, затем повернулся к напарнику.

— Выйди осмотри путь. Через полчаса два товарных на север пройдут.

— И то дело! — Кузьмич начал надевать меховой кургузый полушубок. — Что-то неважно ты выглядишь, Семен Данилович. К врачам сходил бы, что ли?

— Да где они врачи-то нынче?

— Ну, смотри. О-хо-хо, дела наши тяжкие!

Кузьмич вышел наружу навстречу свежему ветру, швырявшему горстями в лицо снег. Впереди виднелся патруль, опознавший железнодорожника по сигнальному браслету. Без него по узловой станции лучше было не появляться. Навинченная последними событиями охрана могла и застрелить запросто. Немало самовольных беглецов, перелезших через колючку периметра, так остались лежать здесь навечно. Пожилой железнодорожник устало вздохнул и пошел вперед, внимательно оглядывая рельсы.

А Семен Данилович долго не мог откашляться в мятый и грязный платок, мрачно затем разглядывая на нем кровавое пятно. Он уже знал, что жить ему осталось не так много, и единственное, что держало сейчас его на этой проклятой работе, это были его жена и дети. Правдами и неправдами он смог отправить их дальше на Север. Туда, где еще холоднее и солнце не появляется по нескольку месяцев. Где еще был хоть какой-то шанс и надежда. А куда в мире без надежды?

'Надежда — мой компас земной

А удача — награда за смелость

А песни довольно одной

Чтоб только о доме в ней пелось'

Звонок на служебном телефоне звучал неимоверно отвратительно. Особенно по причине того, что звонил он в неурочный час. Время под утро, когда самый сладкий сон. Ермаков нехотя приподнял голову и протянул руку к трубке:

— Да, Ермаков на проводе. Да. Вас понял. Буду в мэрии.

Сон от внезапных известий как рукой сняло, и мужчина присел на широком диване. Рядом кто-то заворочался. Галина подвинулась и спросила голосом, полным тревоги:

— Что случилось, Саша?

Ермаков оглянулся на своего старого секретаря-референта. Он втайне даже от самого себя давно питал к этой женщине не только дружеские чувства, в случившейся канители решил все расставить на свои места. Может, им и жить-то осталось все ничего, так чего таиться? Во всяком случае ничего предосудительного в совместном проживании он не видел. И так все время проводят на работе, практически с весны без выходных.