За праздником в честь именин мадам Бек, с тремя предшествующими неделями отдыха, двенадцатичасовым всплеском бурного веселья и последующим днем абсолютной вялости, наступил период реакции: два месяца самого настоящего усердия – упорной учебы, – которые завершали учебный год и представляли собой единственное поистине рабочее время. Профессора, учительницы и ученицы вмещали в важный период основной груз подготовки к предшествующим распределению наград экзаменам. Претенденткам приходилось заниматься всерьез, а профессорам и учительницам не оставалось ничего иного, кроме как приналечь на всевозможные рычаги, чтобы подтянуть отстающих учениц и добросовестно помочь более успешным. Следовало представить школу в наилучшем, самом выгодном свете, для чего годились любые средства.

Я почти не замечала, как работают коллеги, поскольку была погружена в собственные дела. Задача стояла нелегкая: пропитать девяносто голов английской грамматикой – крепкой настойкой того, что казалось их обладательницам самой трудной наукой, – и натренировать девяносто ртов в почти недостижимом произношении свойственных Британским островам шепелявых и шипящих зубных согласных.

И вот настал этот ужасный день! Ученицы подготовились к нему необычайно тщательно, одевшись с молчаливым красноречием: ничего причудливого или развевающегося – ни белого газа, ни голубых лент. Все до единой выглядели серьезными, сдержанными, скромными. Я чувствовала себя обреченной: из преподавательского состава школы лишь мне достался тяжкий крест; мне одной выпало суровое испытание. Другие наставники не принимали экзамены по предметам, которые преподавали. Эту обременительную ношу добровольно взвалил на свои плечи профессор литературы месье Поль Эммануэль. На правах безусловного диктатора он собрал все поводья в одной ладони, гневно отвергая участие коллег и отказываясь от любой помощи. Сама мадам Бек, явно желавшая провести экзамен по географии – науке, которую любила и хорошо преподавала, – была вынуждена подчиниться требованиям деспотичного родственника. Он устранил целый штат педагогов, как мужчин, так и женщин, оставшись на экзаменационном подиуме в гордом одиночестве. Необходимость единственного исключения страшно его раздражала. Справиться с английским языком он не мог, а потому был вынужден оставить этот предмет в руках соответствующей особы, что и сделал, не сумев скрыть наивной ревности. Бесконечный крестовый поход против самолюбия всех вокруг, кроме самого себя, являлся причудливой особенностью этого талантливого, но вспыльчивого и властного человечка. Он испытывал острое пристрастие к публичному представлению собственной персоны, хотя ненавидел это качество в других, как мог, подавлял и угнетал соперников, а когда не мог, бушевал, как загнанный в бутылку шторм.

Вечером накануне дня экзаменов я гуляла в саду подобно остальным учительницам и пансионеркам. Месье Поль Эммануэль нашел меня в запретной аллее. Изо рта торчала сигара; пальто – наиболее характерное одеяние неопределенного фасона – свисало мрачно и угрожающе; кисточка на феске сурово затеняла левый висок; черные бакенбарды топорщились, как у сердитого кота; фиалкового цвета глаза метали гневные молнии. Преграждая путь, он неожиданно заговорил:

– Ainsi, vous allez troner comme une reine: demain – troner a mes cotes? Sans doute vous savourez d’avance les delices de l’autorite. Je crois voir en je ne sais quoi de rayonnante, petit ambitieuse! [152]

Правда, однако, заключалась в том, что он глубоко заблуждался. Я не могла оценивать восхищение или просто одобрительное мнение завтрашней аудитории так же, как он. Если бы эта аудитория насчитывала столько же подруг и знакомых, как у него, возможно, было бы иначе. Говорю о том, как складывались обстоятельства. В моих глазах школьный триумф обладал лишь холодным блеском. Никогда не понимала, как мог месье Поль находить в нем сердечное тепло и уютное сияние камина. Пожалуй, он переоценивал успех учениц, в то время как я недооценивала. Однако, как и у него, у меня имелись свои фантазии. Например, очень нравилось наблюдать за месье Полем в минуты ревности. Натура его мгновенно оживала, а дух воспламенялся. Обычно серое лицо озарялось таинственным светом, а фиалковые глаза ярко вспыхивали (он говорил, что сочетание черных волос с голубыми глазами une de ses beautes [153] . Гнев его обладал притягательностью, поскольку мог быть простодушным, искренним, совершенно неразумным, но никогда – лицемерным. Я не произнесла ни слова возражения против того самодовольства, в котором он меня обвинил, а лишь спросила, когда состоится экзамен по английскому языку – в начале или в конце дня.

– Пока не решил, назначить ли его на утро, когда многие еще не успеют приехать и ваше честолюбие не получит удовлетворения в виде многочисленной публики, или же на вечер, когда все устанут и вам достанется лишь вялое, утомленное внимание.

– Que vous etes dur, Monsieur! [154] – притворившись обиженной, воскликнула я.

– С вами приходится быть суровым. Вы относитесь к тем существам, которых необходимо угнетать. Я знаю вас! Знаю! Другие обитатели этого дома видят, как вы тихо проходите мимо, и думают, что промелькнула бесцветная тень. Я же однажды изучил ваше лицо, и этого достаточно.

– Считаете, что хорошо меня понимаете?

Не ответив на вопрос прямо, он продолжил:

– Разве успех в водевиле не доставил вам радости? Внимательно наблюдая, я заметил страстное стремление к триумфу. Какой огонь сверкал в глазах! Не свет, но пламя! Je me tiens pour averti [155] .

– Какое бы чувство ни испытывала я тогда, месье – простите, если скажу, что вы чрезвычайно преувеличиваете его качество и количество, – оно было совершенно абстрактным. Водевиль меня не вдохновлял. Роль вызывала отвращение. Публика в зале не внушала ни капли симпатии. Несомненно, собрались хорошие люди, но разве я с ними знакома? Разве они что-то для меня значат? Могу ли желать снова предстать перед ними завтра? Станет ли экзамен не просто очередным обременительным служебным заданием?

– Желаете, чтобы я избавил вас от него?

– Всем сердцем, если не боитесь провала.

– Провал неизбежен. Знаю по-английски три фразы и несколько слов: «песня, звезды» и что-то еще в том же духе. Est-ce bien dit? [156] Считаю, что будет лучше вообще все отменить: не проводить экзамен. Что скажете?

– Если мадам согласится, то я готова.

– Искренне?

– Вполне.

Некоторое время месье Эммануэль молча курил, а потом резко обернулся и торжественно потребовал:

– Donnez-moi la main [157] .

Злоба и ревность мгновенно испарились, сменившись душевной щедростью.

– Пойдемте. Не будем соперничать, будем дружить. Экзамен состоится, но я выберу удобный момент. Вместо того чтобы раздражать и мешать, как планировал еще десять минут назад, поскольку с детства завистлив и мстителен, от души помогу. В конце концов, вы одиноки в чужой стране, должны зарабатывать на хлеб и пробиваться в жизни. Известность пойдет на пользу. Станем друзьями. Согласны?