Но не подумайте, читатель, что Джиневра цвела и сияла ради удовольствия месье Поля Эммануэля – своего партнера, что расточала обаяние исключительно в назидание случайным собеседникам или родителям, бабушкам и дедушкам, заполнившим холл и облепившим стены бального зала. В столь скучных, тусклых обстоятельствах, в таком холодном, пресном окружении Джиневра вряд ли снизошла бы до одной-единственной кадрили, а вместо воодушевления и добродушия испытала бы утомление и раздражение, однако в тяжелой, душной праздничной массе видела фермент, способный наполнить обстановку воздухом, чувствовала приправу, придающую особый вкус, находила повод, оправдывавший проявление высших чар.

В бальном зале не найдется ни одного наблюдателя мужского пола, кто не был бы почтенным отцом семейства. Исключение составлял лишь месье Поль Эммануэль – единственный джентльмен, которому было позволено пригласить ученицу на танец. Исключение объяснялось несколькими обстоятельствами: во-первых, традицией (профессор состоял в родстве с мадам Бек и пользовался безусловным доверием); во-вторых, своеволием (всегда поступал по-своему); в-третьих, глубокой порядочностью (ему, без сомнений, можно было доверить хоть дюжину самых красивых и целомудренных девушек, и под его руководством ни с одной из них и волос не упадет). Здесь следует заметить, что некоторые из учениц вовсе не отличались невинной чистотой помыслов, совсем наоборот, однако в присутствии месье Поля не отваживались проявлять грубость или безнравственность. Таким образом, профессор мог танцевать с кем угодно, и горе тому, кто попытался бы ему помешать.

Остальным джентльменам пришлось довольствоваться участью наблюдателей – да и то исключительно благодаря мольбам и настойчивым воззваниям к душевной доброте мадам Бек. Этих несчастных она весь вечер держала под постоянным присмотром, загнав в самый дальний, самый неуютный, самый темный угол холла. Небольшая компания отверженных состояла из представителей лучших семейств Лабаскура, взрослых сыновей присутствующих дам и братьев учениц школы. Весь вечер мадам Бек не отходила от этих молодых джентльменов – внимательная, как мать, и безжалостная, как дракон. Их отделяло нечто вроде кордона, который они мечтали пересечь, чтобы поднять дух единственным танцем с belle blonde [144] , jolie brune [145] или cette jeune fille magnifique aux сheveux noirs comme le jais [146] .

– Taisez-vous! [147] – отвечала мадам с героической непреклонностью. – Vous ne passerez pas a moins que ce ne soit sur mon cadavre, et vous ne dancerez qu’avec la nonnette du jardin [148] .

Словно маленький Наполеон, она с величественным видом прохаживалась вдоль безутешной, сгорающей от нетерпения линии воздыхателей.

Мадам Бек кое-что знала о мире. Мадам Бек многое знала о человеческой природе. Не думаю, что какая-нибудь другая директриса в Виллете осмелилась бы допустить в свою обитель молодых людей, однако мадам понимала, что с помощью такого компромисса можно совершить великое деяние и достичь великой цели.

Во-первых, родители становились сообщниками, поскольку свершалось это исключительно благодаря их посредничеству. Во-вторых, появление в гнезде гремучих змей – таких привлекательных и в то же время опасных – помогало мадам проявить сильнейшее свойство своего характера, а именно первоклассный дар наблюдения. В-третьих, присутствие джентльменов придавало празднику особую пикантность. Ученицы их видели, и зрелище сияющих вдалеке золотых яблок вселяло в них дух, невозможный при других обстоятельствах. Удовольствие детей передавалось родителям; жизнь и веселье наполняли бальный зал. Сами молодые люди, хотя и стреноженные, испытывали острый интерес, поскольку властительница не позволяла им скучать. Таким образом, благодаря небольшой, но тонкой уловке ежегодные праздники в школе мадам Бек пользовались успехом, неведомым другим школам королевства.

Я заметила, что поначалу доктору Джону было позволено свободно расхаживать по классам: серьезный, ответственный облик искупал грех молодости и наполовину извинял красоту, – но как только начался бал, ему не удалось избежать пристрастного внимания мадам, которая со смехом заявила:

– Прочь, волк, прочь! Хоть ты и прикрылся овечьей шкурой, все равно придется покинуть загон. Пойдем. В холле собрался чудесный зверинец из двадцати особей. Позволь и тебя отправить к ним.

– Но прежде позвольте один-единственный танец с ученицей, которую выберу сам.

– Неужели вам не стыдно просить об этом? Какое безумие, неслыханная дерзость! Sortez, sortez, au plus vite! [149]

Она погнала бедного доктора перед собой и вскоре поместила за кордон.

Очевидно, устав от танцев, Джиневра нашла меня в укромном уголке, бросилась на скамейку рядом и обняла за шею, хотя вполне бы обошлась без подобной демонстрации чувств.

– Люси Сноу! Люси Сноу! – едва сдерживая истерические рыдания, воскликнула девица.

– Ради бога, что случилось? – сухо осведомилась я.

– Как я выгляжу? Как я сегодня выгляжу?

– Как обычно: до нелепости самодовольной.

– Язвительное существо! Ни единого доброго слова! И все же вопреки вам и другим завистливым особам я знаю, что необыкновенно хороша собой. Чувствую это, вижу. К счастью, в гардеробной стоит большое зеркало, так что можно рассмотреть себя с головы до ног. Давайте сейчас же отправимся туда, встанем рядом и полюбуемся собственным отражением.

– Пойдемте, мисс Фэншо, – неожиданно для себя согласилась я. – Обещаю, что испытаете глубокое удовлетворение.