Остаться невредимой в данных обстоятельствах было невозможно. Наконец, после дня и ночи особенно тяжелой депрессии, меня свалила настоящая болезнь, и пришлось лечь в постель. Примерно в это же время на смену бабьему лету пришла непогода. В течение девяти дней бушевал ураган с проливным дождем и жутким ветром, а я лежала в странной горячке. Сон бесследно исчез. Ночами я вставала, бродила по дому, молилась, но в ответ слышала лишь стук оконной рамы да завывание ветра. Сон не приходил!

Нет, однажды все-таки пришел, но принес с собой мстительное видение, словно рассердившись на меня за назойливость. Если верить часам на церкви Иоанна Крестителя, бред продолжался совсем недолго – едва ли минут пятнадцать, – однако за это время все мое существо наполнилось неведомой прежде болью, испытало не поддающееся определению ощущение, обладавшее обликом, манерой, ужасом, голосом пришельца из вечности. Между полуночью и часом моих губ коснулась чаша с черным, крепким, странным напитком, почерпнутым не из колодца, а из бурного, бездонного и бескрайнего моря. Страдание, сваренное с рассчитанной умеренностью, и предназначенное для губ смертных, имеет другой вкус – отличный от вкуса моего страдания. Испив и очнувшись, я решила, что все кончилось: предел уже наступил. Дрожа от ужаса и слабости, мечтая позвать на помощь, но понимая, что помощь не придет – из комнаты в мансарде Готон все равно не услышит слабого крика, – я встала в кровати на колени. Страшный сон не прошел даром: я чувствовала себя неописуемо измученной, потрясенной и подавленной. Среди ужасов жуткого сновидения самым жестоким было, когда умерший близкий человек, любивший меня при жизни, при новой встрече проявил холодное равнодушие. Душа погрузилась в невыразимое отчаяние. Выздоравливать и жить дальше было незачем, и все же безжалостный и высокомерный голос, которым смерть вызывала на поединок с непознанным мраком, казался невыносимым. Начав молиться, я сумела лишь произнести: «Я несчастен и истлеваю с юности; несу ужасы Твои и изнемогаю» [158] .

В этом заключалась истинная правда.

Утром Готон принесла чашку чая и настойчиво посоветовала вызвать доктора, но я отказалась, будучи уверенной, что никто мне не поможет.

Однажды вечером, пребывая в сознании, я встала и, несмотря на дрожь и слабость, оделась. Тишина длинной спальни казалась невыносимой. Отвратительные белые кровати превратились в призраки с огромными, обесцвеченными солнцем головами, с пустыми зияющими глазницами, в которых застыли видения давнего мира и могучего народа. В тот вечер в душе с особой твердостью укрепилось убеждение, что судьба создана из камня, а надежда всего лишь фальшивый идол: слепой, бескровный, с гранитной сердцевиной. Я почувствовала, что посланное Богом испытание приближается к точке кризиса; теперь мне предстоит направить его собственными руками, пусть горячими, слабыми и трясущимися. Дождь лил по-прежнему, продолжал дуть и завывать ветер, хотя и немного милосерднее, чем днем. Наступали сумерки, и их влияние показалось достойным сожаления. Надвигающиеся ночные облака нависали так низко, что напоминали склоненные знамена. Казалось, в этот час Небеса сочувствовали всей земной боли. Тяжесть страшного сна немного отступила; невыносимая мысль об утрате любви и обладания сменилась тенью надежды. Верилось, что надежда прояснится, если удастся вырваться из-под давящей, словно могильная плита, крыши и отправиться за город, в поля, на какой-нибудь невысокий приветливый холм. Укутавшись плащом (это был не бред, потому что мне хватило здравого смысла тепло одеться), я вышла на улицу, и мое внимание привлекли колокола, которые словно звали к вечерне. Я вошла в церковь. Любое служение, любое искреннее духовное переживание, любое обращение к Богу было сейчас таким же желанным, как кусок хлеба для голодающего. Вместе со всеми я преклонила колени на каменном полу. Церковь выглядела древней и величественной: внутреннее убранство в сумраке отсвечивало не позолотой, а пурпурным сиянием витражей.

Верующих собралось немного, а после вечерни половина из них сразу ушли. Скоро выяснилось, что остались лишь те, кто готовился исповедаться. Я не шевелилась. Двери церкви осторожно закрылись; воцарился священный покой, и нас окружила торжественная полутьма. Спустя некоторое время, утомившись в молитве, к исповедальне подошла кающаяся грешница. Я внимательно наблюдала. Она прошептала свое признание, а потом выслушала ответ на исповедь – также произнесенный шепотом, – и вернулась утешенной. За ней отправилась следующая, потом еще одна. Стоявшая на коленях рядом со мной бледная леди произнесла едва слышно:

– Идите вы, я еще не совсем готова.

Не раздумывая, я встала и пошла, уже зная, что скажу: ум осветил намерение словно вспышка молнии. Этот поступок не мог сделать меня еще несчастнее, но мог успокоить.

Священник в исповедальне не поднял глаз, чтобы на меня взглянуть, а лишь спокойно приблизил ухо к моим губам. Возможно, он был хорошим человеком, однако обязанность уже превратилась для него в исполняемую с вялостью рутины формальность. О порядке католической исповеди я не имела ни малейшего понятия, и вместо того, чтобы начать с обычного вступления, произнесла:

– Mon pere, je suis Protestante [159] .

Священник сразу повернулся и пристально посмотрел на меня. Он оказался явно не из местных жителей, чьи лица почти неизменно отличаются выражением подобострастия. По характерным чертам я без труда узнала француза – седого, немолодого, но не лишенного чувства и ума. Он спокойно спросил, почему в таком случае я пришла к нему.

Я ответила, что отчаянно нуждаюсь в совете и утешении. Несколько недель живу в полном одиночестве, тяжело больна, а сознание настолько угнетено тяжестью положения, что может не выдержать и расколоться.

– Идет ли речь о грехе, о преступлении? – встревожился священник.

Я успокоила его и, как могла, кратко изложила суть своих переживаний.

Удивленный и озадаченный, он глубоко задумался, наконец проговорил:

– Вы застали меня врасплох. Никогда прежде не сталкивался ни с чем подобным. Как правило, рутина нам знакома, и мы готовы реагировать, но в данный момент обычный ход исповеди нарушен, и я не чувствую в себе силы дать единственно верный совет.

Разумеется, моментального ответа я не ждала, однако возможность прошептать в сочувственное, человеческое и в то же время посвященное ухо хотя бы часть давно копившейся, застарелой боли, излить ее в сосуд, откуда нет выхода, подействовала благотворно. Я уже почувствовала облегчение и утешение, поэтому спросила погруженного в молчание священника:

– Следует ли мне уйти, святой отец?

– Дочь моя, сейчас вам действительно лучше уйти, – проговорил священник, и во взгляде его светилось сочувствие. – Но поверьте: слова ваши поразили меня. Подобно всему на свете даже исповедь со временем становится привычной и банальной, а вы пришли и излили душу, что случается редко. Был бы рад счесть вашу исповедь свершенной и включить ее в свои молитвы. Будь вы нашей веры, я знал бы, что сказать: столь удрученный ум способен найти успокоение лишь в тишине уединения и чистоте прилежной молитвы. Давно известно, что подобным натурам мир не приносит удовлетворения. Святители побуждали грешников, стремящихся к покаянию подобно вам, облегчить себе путь на небеса с помощью епитимьи, самоотречения и тяжелой плодотворной работы. Здесь лишь слезы утоляют их голод и жажду, служа горьким хлебом и горькой водой. Воздаяние наступит впоследствии. Лично я убежден, что те впечатления, которые вас угнетают, служат посланиями Бога, стремящегося вернуть вас в истинную церковь. Вы рождены для нашей веры; только наша вера способна излечить и помочь. Протестантизм слишком сух, холоден, прозаичен для вас. Чем больше я думаю об этом случае, тем яснее понимаю его необычность. Ни в коем случае не потеряю вас из виду. Сейчас идите, дочь моя, но непременно возвращайтесь.

Я встала, поблагодарила и уже собралась уйти, но он знаком попросил вернуться и сказал негромко:

– Не надо приходить в эту церковь. Вижу, что вы больны, а здесь слишком холодно. Лучше навестите меня дома. – Он назвал адрес. – Завтра в десять утра.

В ответ я молча поклонилась, опустила вуаль, плотнее запахнула плащ и выскользнула на улицу.

Полагаете ли вы, добрый читатель, что я обдумывала возможность нового появления перед достойным священником? Точно так же можно было бы обдумывать, стоит ли по доброй воле войти в вавилонскую печь. Этот священник обладал мощным оружием воздействия: сентиментальной французской добротой, мягкости которой я не могла противостоять. Чуждая некоторым видам привязанности, не нашла в себе сил сопротивляться ее земным проявлениям. Если бы я пришла к святому отцу, он, несомненно, продемонстрировал бы все самое нежное, душевное и трогательное, что существовало в искреннем папском идолопоклонничестве, постарался бы возжечь и раздуть в моей душе рвение к благому труду. Не знаю, чем бы закончилось это посещение. Все мы считаем себя сильными в некоторых отношениях и знаем, что слабы во многих. Вполне вероятно, что если бы в назначенный день и час я пришла в дом десять по рю Маж, то сейчас не писала бы эти еретические строки, а смиренно перебирала четки в келье кармелитского монастыря на бульваре Креси в Виллете. В пожилом благодушном священнике присутствовало что-то от Фенелона [160] . Какими бы ни оказались его братья, что бы ни думала я о его церкви и вере (не люблю ни то, ни другое), его самого должна вспомнить с благодарностью. Он проявил доброту, когда я в ней нуждалась, и тем помог. Да благословит его Господь!