– Maladroit! [333] – воскликнул месье Поль. – Сейчас превратите руки в котлету!

Он опустил Сильви на пол и, приказав охранять феску, забрал у меня перья и принялся точить с проворством и точностью машины и между делом осведомился:

– Понравилась ли вам книжка?

Подавив зевок, я пожала плечами, но он не отступал:

– Ну хоть тронула?

– Скорее навеяла сон.

Профессор немного помолчал, а потом его прорвало:

– Allons donc! [334] Бессмысленно разговаривать таким тоном. Какой бы плохой вы ни были – не стану перечислять недостатки, – Бог и природа наградили вас достаточным количеством разума и сочувствия, чтобы не остаться глухой к такому трогательному призыву.

– Вот еще! – тут же оживилась я. – Ни капли не растрогалась. Ничуть! – И в доказательство вытащила из кармана абсолютно сухой, чистый, неразвернутый платок.

На меня тут же вылился поток эпитетов скорее пикантных, чем вежливых. Я слушала с наслаждением. После двух дней противоестественного молчания добрые старые рассуждения и упреки звучали мелодичнее любой музыки, но, внимая громогласным обвинениям, я не забывала утешаться и утешать собачку конфетами из коробочки, которую месье Поль заботливо пополнил. Ему понравилось, что небольшая услуга получила достойную оценку. Посмотрев на нас с Сильви, он отложил нож и, коснувшись моей руки пучком отточенных перьев, попросил:

– Сестренка, скажите честно: что вы думали обо мне в эти два дня?

Ответить я не сумела: помешали слезы, – а чтобы скрыть их, принялась усердно гладить Сильви. Месье Поль перегнулся через стол, наклонился и продолжил:

– Я назвался вашим братом, но сам не знаю, кто я на самом деле: брат или друг. Много думаю о вас, желаю добра, но постоянно должен себя сдерживать: вас следует бояться. Лучшие друзья предупреждают об опасности и призывают проявить осторожность.

– Вы поступаете правильно, слушая друзей: осторожность необходима.

– Протестантская религия – странная, самонадеянная, неуязвимая вера – заковала вас в нечестивые доспехи. Вы хорошая. Отец Силас считает вас хорошей и любит, но ужасный, гордый, непреклонный протестантизм несет опасность. Иногда сквозит во взгляде, а порой внушает такие интонации и жесты, что становится холодно. Вы не склонны к притворству, и все же только что, когда взяли в руки эту книжку… Боже мой! Мне показалось, что Люцифер улыбнулся!

– Истина заключается в том, что книжка не вызвала у меня уважения. И что же дальше?

– Не вызвала уважения? Но это же средоточие истинной веры, любви, милосердия! Я не сомневался, что искренние строки тронут вас сердечным теплом, не оставят равнодушной. С молитвой положил творение отца Силаса в ящик стола, он, должно быть, слишком много грешил, и Небеса не приняли обращения из глубины души. Вы презрели мое маленькое приношение. Oh, cela me fait mal! [335]

– Но, месье, я вовсе не презираю книжку – по крайней мере, как ваш подарок. Присядьте лучше, выслушайте и постарайтесь понять. Я не язычница, не дикарка и не опасная вероотступница, как твердят так называемые «друзья». Не собираюсь нападать на вашу религию. Вы верите в Бога, Христа и Библию, и я тоже.

– Но разве вы верите в Библию? Разве принимаете Апокалипсис? Чем ограничивается дикая, безрассудная дерзость вашей страны и веры? Отец Силас смутил меня неясными намеками.

Путем убеждения я заставила приоткрыть суть намеков и выяснила, что измышления сводились к хитрой иезуитской клевете. В тот вечер мы с месье Полем беседовали долго и серьезно. Он умолял и спорил. Я спорить не могла из-за счастливой неспособности: чтобы повлиять на все, на что следовало, требовалось победоносное логическое противостояние, но я умела говорить лишь по-своему. Месье Поль привык к особенностям речи, научился принимать отклонения от темы, заполнять пропуски, прощать странные запинки, которые уже не казались ему странными. В свободном общении я могла убедительно защитить свои мировоззрение и веру. В какой-то степени мне удалось развеять предрассудки. Собеседник ушел неудовлетворенным и вряд ли успокоенным, однако поверил, что протестанты совсем не обязательно те дикие язычники, какими их изображает мудрый отец Силас. Месье Поль кое-что понял об ином способе почитания света, жизни, слова; смог представить, что протестантское поклонение святыням хоть и отличается от того, какое диктует католическая церковь, но все же обладает собственной – возможно, более глубокой – мощью, собственным, не менее торжественным благоговением.

Выяснилось, что отец Силас (повторяю: сам по себе неплохой человек, хотя и защитник плохого дела) мрачно заклеймил протестантов в целом и, соответственно, меня, странными именами: приписал нам странные «измы». Месье Эммануэль рассказал об этом в характерной, не ведающей секретов, откровенной манере, глядя на меня с искренним страхом, едва ли не дрожа от опасения, что обвинения могут оправдаться. Выяснилось, что отец Силас, пристально за мной наблюдая, обнаружил, что я по очереди, без разбора, посещаю все три протестантские церкви Виллета: французскую, немецкую и английскую – то есть пресвитерианскую, лютеранскую и епископальную. В глазах святого отца такая свобода означала равнодушие: якобы тот, кто принимает все, не привязан ни к чему, – однако случилось так, что, часто и тайно размышляя о мелких, незначительных различиях между тремя вероучениями и единстве основных принципов, я не нашла препятствий для будущего слияния их в единый священный союз и научилась уважать все три, хотя в каждом заметила недостатки формы, противоречия и уступки тривиальности. Все свои мысли я честно изложила месье Полю, объяснив, что моим последним прибежищем, судьей и учителем навсегда останется сама Библия, а не что-то иное, будь то вероисповедание, человек или нация.

Профессор удалился успокоенным, а напоследок высказал горячее, словно молитва, пожелание: если я заблуждаюсь, пусть Господь меня просветит. С крыльца до моего слуха донеслось пылкое бормотание – что-то вроде восклицания «Мария, Царица Небесная!», – за которым последовало искреннее пожелание, чтобы его надежда все-таки смогла стать моей надеждой.

Странно! Я вовсе не испытывала лихорадочного стремления отвратить его от веры отцов: хоть и считала католицизм неверным, слепленным из золота и глины, однако замечала, что этот католик с угодной Богу невинностью сердца принимает самые чистые элементы своей религии.