Прежде чем я успела ответить, подбежала розовощекая Фифин Бек и объявила, что я срочно нужна маме. Мадам собралась в город навестить английскую семью, пожелавшую отдать дочку в ее заведение, и меня приглашали в качестве переводчицы. Нельзя утверждать, что помеха оказалась несвоевременной: говорят, что зла всегда достаточно для одного дня, а этот час наполнился добром, – и все же хотелось спросить месье Поля, не беспокоят ли его ум те «болезненные фантазии», о которых он меня предупреждал.

Помимо матушки маленькой Фифин Бек еще одна сила желала кое-что сказать месье Полю и мне, прежде чем договор о дружбе смог получить подтверждение. Мы находились под наблюдением недремлющего ока: католическая церковь ревностно следила за своим сыном через то таинственное окошко, возле которого я лишь однажды преклонила колени, в то время как месье Эммануэль делал это регулярно, месяц за месяцем. Я говорю о раздвижной стене исповедальни.

«Почему ты так обрадовалась дружбе с месье Полем? – спросит читатель. – Разве он не стал твоим другом давным-давно? Разве постоянным вниманием не доказал искренность чувств?»

Да, все так, но мне было приятно услышать серьезное признание в истинной дружбе. Нравились скромные сомнения, бережное почтение – то доверие, которое жаждало выражения и с благодарностью воспользовалось удобным случаем. Он назвал меня сестрой, и это было как бальзам на душу, но мог назвать как угодно, лишь бы поверил мне. Я была готова стать его сестрой при условии, что он не попросит включить в отношения и его будущую жену, но, учитывая молчаливый обет безбрачия, эта опасность казалась иллюзорной.

Почти всю наступившую ночь я вспоминала и обдумывала вечернюю беседу. Ждала, когда наступит утро, а потом прислушивалась, не звенит ли колокольчик. Встав и одевшись, торопила время: молитва и завтрак тянулись мучительно долго, так же как все время до единственно важного часа: того, который принесет с собой урок литературы. Хотелось полнее осознать смысл дружеского союза, увидеть в поведении наставника новые, братские черты и проверить собственные сестринские чувства: узнать, способна ли я ощутить мужество сестры, и способен ли он проявить откровенность брата.

Месье Поль явился. Жизнь устроена таким образом, что событие никогда не соответствует ожиданию. За весь день он ни разу ко мне не подошел. Уроки проводил заметно спокойнее, чем обычно, мягче, но в то же время печальнее. По-отечески относился к ученицам, но не по-братски ко мне. Я ожидала если не слова, то хотя бы улыбки, но не получила ничего. Мне достался лишь кивок – поспешный и застенчивый.

Я пыталась доказать себе, что холодность случайна и невольна: стоит проявить немного терпения, и отстраненность развеется сама собой, однако шли дни, а дистанция не только не сократилась, но заметно увеличилась. Я подавила удивление и проглотила другие, более сложные чувства.

Что помешало, приняв предложение братской дружбы, спросить, можно ли рассчитывать на постоянство? Зная себя, месье Поль вполне мог бы отказаться от предложения. Да, он действительно предложил убедиться на собственном опыте, испытать брата. Напрасный совет! Ничтожная, недостижимая привилегия! Некоторые женщины смогли бы ею воспользоваться, однако ни силы, ни интуиция не включили меня в это отважное войско. Оказавшись в одиночестве, я сразу становилась пассивной: отвергнутая – уходила, забытая – не отваживалась напомнить о себе. Казалось, в мои расчеты закралась ошибка, и требовалось время, чтобы ее обнаружить.

Однако настал день, когда месье Поль должен был преподать обычный урок. Один вечер из семи он щедро одаривал меня вниманием, посвящая время проверке приобретенных за неделю знаний по различным предметам и разработке плана на предстоящий учебный период. В подобных случаях классной комнатой мог оказаться любой тихий уголок неподалеку от остальных обитательниц дома; очень часто, когда толпа приходящих учениц разъезжалась по домам, а оставшиеся пансионерки собирались вокруг стола надзирательницы, занятия проходили в просторном втором отделении.

В положенный вечер, услышав, как часы пробили положенный час, я собрала книги, тетради, перо, чернильницу и отправилась в положенное место.

Пустой класс тонул в глубокой тени, однако сквозь распахнутую двойную дверь виднелся залитый лучами заходящего солнца, заполненный ученицами холл. Розовый, словно румянец, свет сиял так живо, что и стены, и разноцветные платья девушек слились в теплом зареве. Ученицы сидели за рукоделием или чтением, а в центре кружка стоял месье Эммануэль и добродушно беседовал с надзирательницей. Темное пальто и черные волосы оказались во власти разнообразных оттенков красного цвета. Повернутое к солнцу испанское лицо ответило на теплый поцелуй ласковой улыбкой. Я села за стол.