Мало кто из нас знает наверняка, что его ждет, но вся предшествующая жизнь позволяла надеяться на возможность жить и умереть здравомыслящей протестанткой. Внешняя цветистость и внутренняя пустота «святой церкви» привлекала лишь издали, да и то умеренно. Домой я шла в глубокой задумчивости, размышляя о многом. Что бы ни представлял собой католицизм, среди католиков попадались хорошие люди, и месье Эммануэль казался одним из лучших: не лишенный религиозных предрассудков, испорченный инквизицией и все же наделенный удивительной искренностью веры, религиозной преданностью, самоотречением и безмерным милосердием. Оставалось понять, как Римская церковь через своих агентов распоряжалась таким богатством: лелеяла ради всеобщего блага на радость Господу или же сдавала под проценты и жадно загребала прибыль.

Домой я вернулась в густых сумерках. Готон любезно сохранила ужин, в котором я остро нуждалась, и позвала в маленькую гостиную, куда вскоре явилась мадам Бек с бокалом вина и начала с усмешкой:

– Итак, какой же прием оказала вам мадам Вальравен? Elle est drolle, n’est pas? [315]

Я подробно рассказала о встрече и дословно передала любезное послание дамы.

– Oh la singuliere petite bossue! [316] – рассмеялась мадам Бек. – Et figurez-vous qu’elle me deteste, parcequ’elle me croit amoureuse de mon cousin Paul; ce petit devot qui n’ose pas bouger, a moins que son confesseur ne lui donne la permission! [317] К тому же, даже если бы он захотел жениться на мне или на ком-то еще, все равно не смог бы из-за целой толпы нахлебников: матушки Вальравен, отца Силаса, Агнес и еще каких-то безымянных нищих. Только он способен взвалить на свои плечи непосильный груз, добровольно приняв лишнюю ответственность. Он до сих пор хранит романтические идеи о некой бледнолицей Жюстин Мари – personnage assez niaise a ce que je pense [318] , – непочтительно отозвалась мадам Бек. – Дама эта вот уже два десятка лет пребывает ангелом на небесах или еще где-то, и он собирается встретиться с ней свободным от земных пут, pure comme un lis, a ce qu’il dit [319] . О, вы бы долго смеялись, узнав хотя бы половину причуд и выходок месье Поля! Однако я мешаю вам ужинать, дорогая мисс, а ведь вы наверняка проголодались. Ешьте, пейте вино, oubliez les anges, les bossues, et surtout, les professeurs, – et bon soir! [320]

«Забудьте о профессорах», – именно так сказала мадам Бек. Она хоть и дама мудрая, но произнесла эти слова напрасно, совершила ошибку. В тот вечер следовало оставить меня в одиночестве: спокойной, равнодушной, незаинтересованной, изолированной в самооценке и оценке других людей, – даже мысленно не связанной со вторым человеком, которого предстояло забыть.

Забыть его? Ах, они придумали хитрый план, чтобы заставить его забыть. Умники! Показали, насколько он хорош, превратили моего дорогого маленького тирана в безупречного маленького героя, а потом принялись высмеивать его любовь. Разве прежде я могла знать, способен он любить или нет?

Я видела его ревность, подозрительность; замечала нежность, порывистость; встречала подступающую теплой волной мягкость и проходящее, словно утренняя роса, высыхающее в жаре раздражительности сочувствие, – это все, что мне дано было познать. А они, отец Силас и Модеста Мария Бек (в том, что эти двое действовали сообща, сомневаться не приходилось), открыли сокровищницу горячего сердца, неосторожно показали великую любовь, дитя молодости этого южного человека, рожденное таким сильным и жизнеспособным, что смогло победить саму смерть, разорвать узы плоти, превратиться в непобедимый дух и в течение двадцати лет преданно стоять возле могилы.

Верность не стала пустым потворством сентиментальности. Месье Поль доказал глубину чувств, направив свою лучшую энергию на возвышенную цель, подкрепив усилия бесконечными личными жертвами. Ради тех, кто был дорог любимой, отказался от мести и добровольно принял крест.

Что же касается Жюстин Мари, теперь я знала ее так хорошо, как будто была лично знакома, и глубоко понимала натуру. В школе мадам Бек учились похожие на нее девушки: флегматичные, бледные, медленные, пассивные, но добродушные, лишенные зла и неприметные в благонравии.

Если Жюстин Мари обладала ангельскими крыльями, то я знала, чья поэтическая фантазия их создала. Если лоб сиял отсветом нимба, я знала, в чьих глазах зародился круг священного огня.

Так стоило ли бояться Жюстин Мари? Мог ли портрет бледной усопшей монахини стать вечным препятствием? Что из того, что благотворительность поглощала все его земные блага? Что из того, что сердце поклялось в вечной девственности?

Мадам Бек и отец Силас! Напрасно вы предложили эти вопросы. Они стали глубочайшей тайной, сложнейшим препятствием и мощнейшим стимулом моей жизни. В течение недели я засыпала и просыпалась в сомнениях. Ответа не было в целом мире, если не считать того пространства, где маленький смуглый человек стоял, сидел, ходил, читал лекции в бандитской феске и старом, заляпанном чернилами, пыльном пальто.

После визита на рю Маж мне очень захотелось увидеть его снова. Возникло чувство, что с новыми знаниями облик героя раскроется в ином свете – более полно, ярко и интересно. Захотелось увидеть отпечаток первозданной преданности, признак того полурыцарского, полусвятого благородства, которым отец Силас наделил своего ученика. Месье Поль превратился в моего христианского идола: в этом сияющем свете я и стремилась его увидеть.

Благоприятная возможность не заставила себя ждать: новые впечатления прошли проверку уже на следующий день. Да, мне была дарована беседа с «христианским идолом» – беседа не очень героическая, сентиментальная или библейская, однако по-своему живая.

Примерно в три часа дня безмятежность первого класса, утвердившаяся под мирной сенью мадам Бек, собственной персоной дававшей полезный и приятный урок географии, взорвалась под напором знаменитого пальто. В тот момент в классе не было никого спокойнее меня. Освобожденная от ответственности присутствием мадам Бек, убаюканная ее ровным голосом, удовлетворенная ясным изложением материала (ибо она преподавала хорошо), я сидела, согнувшись над своим столом, и рисовала (точнее, копировала сложную гравюру, старательно доводя копию до совершенства оригинала и видя в этом практический смысл искусства). Должна признаться, кропотливый труд всегда доставлял мне удовольствие, тем более что порой удавалось удивительно точно воспроизвести китайские пластины глубокой печати. Конечно, ценность художественного творчества не превышала ценности любого иного рукоделия, но в те дни я посвящала рисованию немало времени.