— Ох, спасибо, Фёдор! Ты очень добр!

— Помолчи, сорока, пока муж говорит.

— Да, прости.

— Я даже твою приблудную девку оставлю при тебе, так и быть. Пусть с нами живёт и ест за одним столом. Но она должна знать, что не моя она, и знать своё место.

Он говорил о Наташеньке, и я молча кивнула. А в моей душе даже потеплело. Всё же Фёдор Адашев оказался благородным и совестливым мужчиной. Потому что терпеть и содержать дочку жены от любовника не каждый бы стал. Всё же времена те были лютые. Муж в ярости вполне мог расправиться с нагулянным чадом или же выставить прочь из дома, отдав малыша в монастырь или чужим людям. Потому то, что Федор разрешил малышке остаться рядом со мной и тем самым подтверждал, что будет и о ней заботиться, было скорее исключением в те времена.

— Даже и не знаю, как и благодарить тебя, Фёдор, за милость твою к Наташеньке.

— Будет, — он как-то недовольно зыркнул на меня, чтобы я не продолжала и добавил: — Но любви от меня не жди, жена. Нету у меня к тебе её. Умерла.

Я медленно кивнула.

Пока всё устраивалось хорошо. Фёдор останется моим мужем и явно намеревался и дальше быть главой семейства, и дети будут со мной. А что до его любви, мне особо-то и не надо было этого. Я ведь не любила его.

— Так что, согласна с моими условиями, Марфутка? Обещаю, что о грехе твоём поминать не буду, словно не было его. И семьёй, как раньше, жить станем.

Я опять вспомнила о Черкасове. Горькие думы о нем все последние дни терзали мое существо. Я не имела права любить Кирилла, и он должен был остаться в прошлом. Но как же я не хотела этого. Однако ради спокойствия детей, мне надо было смириться со своей судьбой и научится жить рядом с Федором.

— Я согласна.

— Добро, — ответил Адашев и даже чуть улыбнулся кончиками губ.

Взял чашку с отваром и медленно выпил его.

— Горький, — поморщился он, отдавая мне пустую чашку. — Тогда так, Марфа. Завтра – послезавтра выезжаем. Поедем в Ярославль. Там у меня хороший друг есть. Остановимся у него на пару дней, затем дальше на север двинемся. А там как Бог даст. Но есть у меня задумка, как нам прокормиться, да прощение у царя выпросить. Не переживай, не пропадем.

Я довольно закивала.

— Вот этот образок сегодня на торжок снеси, — он снял со своей шеи золотой плоский кулон. — Трактирщик скажет, к кому. Я договорился. Продашь его. Да заодно прикупи себе платье простое и детям, если надо. Да всё не трать. Надо за постой ещё рассчитаться. Да чтоб с собой на пропитание было.

— Хорошо, — ответила я, забирая образок.

— Ещё вот это письмецо трактирщику отдашь, он отправит до места, что написано.

— Да, сделаю.

Фёдор одобрительно кивнул и начал одевать простой кафтан, который дала ему Фёкла, и тот, что остался после её мужа. Теперь мы выглядели как бедные мещане, чтобы не привлекать излишнего внимания.

— А я пока пойду, подводу поищу или карету какую, чтобы ехать до Ярославля. Да бумаги проезжие нам справлю. Все ступай скоренько, Марфутка, пока торжок ещё не закрылся.

Я все исполнила, как сказал муж. Вернулась к ужину. У Фёдора тоже все дела сладились.

— Всё хорошо, жена. Хозяин торгового обоза меня как кучера берёт, за проезд денег не возьмёт с нас. На телеге с товаром со мной поедите.

— Как хорошо, — обрадовалась я. Федор вдруг снова закашлялся, и я обеспокоенно спросила: — Но ты сможешь с лошадью-то управлять? Ты все еще не поправился.

— Справлюсь. Не твоя забота о том, Марфутка. Ты лучше харчи собери в дорогу, да не много. Завтра на утренней зорьке поедем.

Так же в Балахне Фёдор нашёл продажного дьяка, который выправил нам проезжие грамоты на имя Лукьяна и Ольги Потаповых. Под своими именами ехать дальше было опасно. Фёдор сказал, что пока не докажет свою невиновность, имя своё не откроет. А как найдёт все доказательства, сразу поедет к царю с челобитной.

К Белому морю добирались мы долго, почти месяц, на перекладных телегах или каретах, если удавалось. Карельский уезд, куда мы приехали уже осенью, поражал красотами своей нетронутой дикой природы: чудесными хвойными лесами, кристально-чистыми водами и разнообразием зверей и птиц. Те места были не особо обжитыми, но очень богаты пушным зверем и рыбой. Главным хозяином тех земель слыл Соловецкий монастырь, главный владелец солевых промыслов, и поставщик в царскую казну налогов и щедрых северных богатств.

В дороге я пыталась расспросить Фёдора о его «богатстве», которые он хранил в каменной шкатулке, но муж не хотел делиться со мной своими секретами. Но я была настойчива и однажды вечером он все же открыл мне тайну.

— Фёдор, а что это за ценная бумага, что сестра тебе отдала? — спросила я тогда.

— Карта это, Марфутка. Та, что хахаль твой искал, да меня пытал о ней.

— Он не мой, Фёдор. Ты обещал не вспоминать о моём грехе, да и я не хочу вспоминать об этом разбойнике.

— Добро, — буркнул Фёдор. — Только забыть всё это не так уж просто. Жжёт в груди то от обмана твоего. До сих пор жжёт. Как вижу тебя, сразу всё снова вспоминаю. Изранила ты душу мою, Марфутка, изменой своей. Оправиться от этого трудно.