Но Кирилл не собирался отступать и продолжал настаивать:

— Почему же? Я один живу, только с тремя холопами. Ты совсем не в тягость будешь. А со мной тебе спокойнее будет. К тому же, я этому бешеному псу зубы-то пообломал. Потому он к тебе не сунется, пока ты со мной.

Предложение его было заманчивым, но всё же я не могла пересилить своё предвзятое отношение к Черкасову.

— Не могу я с тобой поехать, Кирилл Юрьевич, неужели непонятно?

Видя мою нерешительность, Черкасов недовольно сдвинул брови к переносице и спросил:

— Чего боишься-то?

— Тебя боюсь, неужто не понятно?

— Вот как? Благодарствую, — заявил он мрачно и обиженно, кусая губы. — А ты не бойся. Обещаю, что не трону тебя, Марфа. Не обижу. Слово даю. Поехали.

— Даже не знаю… да и что люди скажут?

— Чего скажут? Хуже уже не скажут ничего. Ты простая баба теперь. Могу же я в услужение тебя нанять? Своей ключницей, например, сделать.

— Тебе нужна ключница?

— Нет, конечно. Марфа, что ты, глупость городишь. Будешь у меня жить с детьми. Ничего у тебя не потребую, — продолжал убеждать он меня. Я же невольно кусала губы и хмурилась. Не по душе мне были его слова. — Неужто не понимаешь, что этот бешеный тать не отстанет от тебя? — вспылил он невольно.

Да все я понимала. И, похоже, выхода другого не было, как ехать с Черкасовым. Все же он был совестливее и поспокойнее, чем этот разбойник Сидор.

Но я чувствовала, что Черкасов специально пользуется моим патовым положением, чтобы заманить к себе. Он прекрасно понимал, как и я, что мне некуда деваться, ибо Сидор своих угроз точно на ветер бросать не будет.

Кирилл ждал моего ответа, и я видела, как недовольно ходят желваки на его скулах. Спустя минуту я наконец приняла непростое решение и произнесла:

— Хорошо, Кирилл. Я поеду с тобой. Но пообещай, что… — я замялась, подбирая слова, чтобы не обидеть его. — Что не будешь требовать от меня большего, никаких ласк… ну ты понял, о чем я.

— Обещаю, — оскалился он довольно, и тут же велел: — Пойди собери свои вещи и детей, а я пока возницу найду.

С трактирщиком я распрощалась в слезах. Мне нравился этот простой мужик, который приютил меня с сыном в трудное время и дал работу. Никогда не ругал и относился ко мне по-человечески.

— Кто-то сглазил мой трактир, ей Богу! — возмущался трактирщик напоследок. — Вот и ты, Марфа, уходишь. А где мне другую такую пригожую бабенку сыскать? Опять одни убытки будут.

Когда я вышла с Андреем на улицу, Кирилл уже поджидал меня с извозчиком и небольшим возком. Я же, утирая слезы, совсем не хотела ехать с ним, но была вынуждена. Я понимала, что теперь от бешеного Сидора, кроме Черкасова, меня никто спасти не сможет.

Мы с сыном подошли к Кириллу, и он забрал у нас узелки, засунул их назад в возок.

— Ты чего, Марфа? — спросил Черкасов, увидев мои слезы. — А малая твоя где?

— У Сидора.

— Как это? — опешил он. — Отчего?

— Я по дороге расскажу, хорошо?

Черкасов кивнул и помог мне и сыну забраться внутрь.

Естественно, всю правду я Кириллу рассказать не стала. Не хватало, чтобы он думал обо мне как о последней гулящей девке, предавшей мужа, коей Марфа и была. Но ведь я была другая, с совершенно другими понятиями о чести и совести. Поэтому я сказала, что Адашев не отдал мне дочь, чтобы шантажировать меня и домогаться. А также рассказала о том, как Сидор сжег венчальные бумаги и убил попа, а меня объявил гулящей девкой, а детей моих — бастардами.

Кирилл, похоже, поверил. Мрачно смотрел на меня и молча слушал, пока я говорила.

— Вот лютый демон, — процедил Черкасов, когда мы уже подъехали к его дому. — Ты не переживай так, Марфа. Я постараюсь помочь тебе с дочкой. Надо мне покумекать обо всем.

— Спасибо. Только что ты можешь сделать? Наташеньку этот ирод все равно не отдаст.

— Сказал же, подумать мне надо. Дочку твою заберем, клянусь. А теперь пойдем в дом.

Я пока решила не говорить Черкасову, что Наташа — дочь Сидора. Ведь если он узнает об этом, то может и передумать вызволять его из лап этого мерзавца, а мне надо было любым способом забрать девочку. А потом, когда малышка будет со мной, я, может быть, и расскажу про это Кириллу.

В доме Черкасова нам с сыном выделили сразу две горницы. Большие, светлые, не хуже даже, чем я жила в своей усадьбе. Этот дом принадлежал московскому воеводе, и он здесь совсем не жил. Оттого сдавал служивым людям на постой.

В моей спальне была большая кровать, зеркало, два сундука, лавки, стул и даже небольшой столик для вышивания. Ко мне тут же прибежала холопка Пелагея, проворная баба лет сорока, и спросила, надо ли мне чего-нибудь.

Я попросила только воды, чтобы умыться, и чтобы она показала мне, где отхожее место на дворе.