Шрифт:
Опа. Вот это поворот. Походу, у девчонки мозги есть. Причём не только в панике работают.
Выворачивает тему ловко, чётко, ломая мои пошлые фразы. Значит, не такая уж и невинная.
Киваю. Усаживаюсь за барную стойку. Наблюдаю, как она суетится.
Юркая. Маленькая. Ходит туда-сюда, ставит тарелки, двигает ложки, салфеточки складывает, хотя руки дрожат.
– Отравить меня решила? – усмехаюсь, наблюдая, как она ставит тарелки. – Хуёвое решение, пташка. Большой срок дадут.
– Я свои отпечатки сотру и сделаю вид, что ты сам себе яд подсыпал, – фыркает, даже не глядя.
Я выгибаю бровь. Вот это перемены. Обычно смущённая, она сейчас в остроумии упражняется?
Охуеть. Членом до оргазма довёл, и она сразу наглее стала?
Вот, сука. Не зря говорил – от баб всегда проблемы. А когда трахаешь их – начинают наглеть.
Смотрю. Присматриваюсь.
Как плечами ведёт – чуть напряжённо. Как спину держит – ровно, будто боится, что её сейчас снова зажмут.
И взгляд. Блядь. Взгляд избегает. Не прямо в лицо. А то в сковороду, то в руки, то в тарелку.
Она смущается.
Вот оно. Не наглость. Не вредность. А это дурацкое девчачье «я не знаю, как себя теперь вести».
Щёки пылают, уши красные, глаза не поднимает – классика. Только прикрывает всё это зубками и фразочками, чтоб я не догадался.
Я всматриваюсь в её смущение. Наслаждаюсь. Смакую.
Когда пташка оказывается рядом, я не сдерживаюсь. Резко сдёргиваю с её головы этот её ёбаный тюрбан.
Полотенце летит вбок, как сброшенный флаг капитуляции.
– Эй! – ахает она, чуть пошатнувшись.
Влажные волосы распадаются по плечам, обрамляя круглое лицо. Вот так, бляха. Так лучше.
Теперь её огненные волосы оттеняют румянец на бледных щеках.
– Что ты творишь?! – шипит она, выпрямляясь.
– Ещё одно правило дома, – цежу. – Ходишь так, как я скажу.
– С распущенными волосами?!
– Ты права. Скромно как-то. С распущенными волосами и голой.
Она вспыхивает. Секунда – и пылает вся. Щёки – ярко-красные. Уши – алые. Даже лоб покрылся пятнами.
Румянец сползает по шее, вниз. Медленно. Красная дорожка к ключицам, дальше к груди. Туда, где сарафан едва держится на тонких бретельках.
Интересно, насколько сильно она сейчас пылает? До сосков доходят эти багряные пятна?
Меня перекрывает. Жажда. Хищная, тянущая, чёртова похоть, которую она сама и разбудила.
– Нет! – цедит она, дрожа. – Я как раз другое предложить хотела! Чтобы ты одетым ходил! И не размахивал тут своей… Своей штучкой!
– Штучкой? – усмехаюсь. – Вроде размеры ты уже оценила.
– Ну… Штуковиной. Штуковищем! Штучищем! Не знаю, сам выбери прозвище для твоего… Этого!
– Ладно, пташка. Давай так: я хожу одетым, ты – раздетой. Справедливо. Вроде заебись план?
Глава 29.1
Она вскидывается, глаза расширяются, как у совы под амфетамином. Губы приоткрываются – и тишина. Даже слов нет.
Пташка пыхтит. Что-то себе под нос бурчит, шевелит губами, а сама омлет по тарелкам раскладывает с таким видом, будто сейчас соль мне туда мстительно всыпет.
Каждый раз бросает на меня взгляды – недовольные, колючие, но слабые.
Беру вилку. Медленно. Пробую. И зависаю. Пиздец. А даже ничего так.
Нет, ну не ресторан, конечно, но омлет – мягкий, нежный, сыр тянется, помидоры внутри чуть тёплые, а не разваренные.
Вкусно. Реально вкусно. Как домашняя еда после драк и ада. Простая, но охуенная.
– Ну как? – спрашивает, поглядывая на меня с осторожным ожиданием. – Нормально?
Ждёт, блядь. Вся сжалась, будто от оценки жизнь зависит. Я киваю.
– Заебись, – хвалю. – Точно заберу тебя в тюрягу. Будешь мне нормальную хавку готовить.
– А разве там плохо готовят?
– Терпимо. Но это не то. У тебя, оказывается, есть способность хоть к чему-то.
– Эй! Я и перевожу нормально! Между прочим, Демид Макарович оценил мои умения как помощницы!
– Самойлов?
От его у меня внутри всё херачит. В одну секунду омлет превращается в картон. Рот пересыхает. Вкус – злой, металлический.
Этот уёбок всё ещё трётся возле пташки?