– В любви признавайся давай, раз решила об этом базарить, – усмехается Самир.

– Так я уже призналась, – тяну я, всё ещё чувствуя себя полной дурой.

– Ты сказала, что признаться собираешься. А признания не было. Вперёд, пташка. Давай, вываливай свои чувства.

И когда он смотрит на меня вот так – с этим внезапно вспыхнувшим интересом, с огоньком в глубине глаз, который вытеснил ледяную пустоту, – становится легче.

Страх отступает, оставляя после себя дрожащую, но живую надежду и эту дурацкую, смущающую необходимость – говорить.

Говорить правду, которую я так тщательно прятала даже от себя.

Я облизываю пересохшие губы, обнимаю мужчину за шею. Руки скользят за его голову, пальцы впиваются в короткие, жёсткие волосы на затылке.

В груди распускается что-то тёплое и колючее одновременно, как цветок кактуса. Страшно. Очень страшно. Но и пьяняще от волнения.

– Я тебя люблю, – шепчу я прямо в его губы. – Оказывается, очень. И я не хочу с тобой расходиться. Я бы… Я была бы рада быть с тобой проводить всё время.

– Ну и заебись.

Его руки, мощные и быстрые, смыкаются на моей талии. Я вскрикиваю от неожиданности, когда Самир легко поднимает меня, отрывает от пола.

Через мгновение я снова сижу на холодной, жёсткой поверхности того же железного стола.

Самир резко наклоняется ко мне, его лицо приближается, губы целятся в мои.

Но я упираюсь ладошкой в его торс, не давая завершить манёвр.

– Стой, – я рвано выдыхаю, отворачиваясь от его губ. – Самир, мы не договорили. То, что я тебя люблю, ничего не меняет. Я не… Разве ты не… Ты чувствуешь что-то ко мне?

Самир отстраняется. И моё сердце работает на износ, как загнанный механизм. Долбит по рёбрам глухими, тяжёлыми ударами.

Что он ответит? Что он чувствует? Мне нужно знать.

От этой тишины, от этой паузы, сердце рвётся на части. Кажется, если Самир сейчас скажет «нет» или просто рассмеётся, сердце просто остановится.

Замрёт и треснет.

Барс упирается ладонями по бокам от моих бёдер, снова наклоняясь. Заключает меня в клетку из своих рук и тела.

– Предположим, – скалится он.

– Это не ответ! – я вспыхиваю, и боль в груди на секунду сменяется всплеском возмущения. – Я ожидала…

– Свою мысль развивай, пташка. Как, бля, вяжется любовь и нежелание приезжать ко мне.

– Не к тебе! Сюда. В это место. Самир, я так не могу больше. Это тюрьма. Здесь мне не по себе. Каждый раз, когда я захожу сюда, меня тошнит. И все эти люди… Охранники… Они смотрят. Они не просто смотрят, Самир, они… Пропитывают тебя этим взглядом. Как будто я не человек, а экспонат. Каждый раз, когда мы рядом, мне кажется, что за нами подглядывают.

Я сглатываю плотный ком, который с каждым словом лишь разрастается. Невыносимо сложно это говорить.

Я словно отрываю куски души, когда выкладываю всю правду. Но я больше не могу иначе.

– Мне страшно, что кто-то снова тронет, – шепчу я. – И да, ты защитишь. Ты убьёшь. Но это не нормально! Я не хочу, чтобы за право быть со мной, тебе приходилось кого-то почти убивать! Я не хочу этих свиданий с оглядкой на камеры, с участием Самойлова, который смотрит на нас, как на цирк!

Я рвано дышу, задыхаюсь. Воздух, кажется, заканчивается. Голова тяжелеет, в висках стучит.

Я опускаю голову, не в силах больше смотреть на мужчину. Страшно. Невыносимо страшно увидеть его реакцию.

Увидеть раздражение, злость, презрение к моей «слабости». Ведь он же здесь живёт. Для него это – дом, владения, зона контроля.

А для меня – кошмар, в котором единственный свет – это он.

– Я не смогу так, – я мотаю головой, и слезинка срывается с ресниц, оставляя на щеке мокрый, горячий след. – Самир, не смогу. Всю жизнь ездить в такие места. Видеть тебя только благодаря каким-то изощрениям.

Мысль о вечности таких свиданий, в этой серой, пахнущей тюрьмой клетке, сжимает горло тисками.

Это не жизнь. Это каторга для двоих.

И моя любовь – недостаточно прочный фундамент, чтобы выстроить на нём дом из решёток и унижений.

– Временная хуйня, – отрезает мужчина. – Дальше всё наладится.

– Наладится? Как? Ты ведь в любом случае будешь нарушать закон. Я буду! А я… Господи. Когда я писала на тебя заявление – я была другой. Совершенно другой, Самир. Я верила в то, что есть правила. Есть закон. Что он – как большая, надёжная стена, которая защищает маленьких и слабых от больших и сильных.