Все эти слова, эти «пташки» и угрозы – они испарились, унесённые вихрем чего-то более простого и более страшного.

Всё, что осталось в Самире сейчас, – это жажда. Голая, первобытная, неутолимая жажда.

И он поддаётся ей. Набрасывается на меня с голодным поцелуем. Мужчина не просит – он берёт.

Его губы давят, двигаются, заставляя мои отзываться. Я плавлюсь под этим напором.

Всё тело обмякает, превращаясь в податливый воск, готовый принять любую форму, какую Барс захочет.

Дрожь пробегает по коже, мелкая и непрекращающаяся, когда его язык, грубый и требовательный, вламывается в мой рот.

В голове поднимается густой, сладкий туман. В нём тонут страх, стыд, все условности.

Внизу живота возникает тепло. Нежное, почти робкое. А потом оно начинает растекаться.

Самир исследует, захватывает, помечает мой рот как свою территорию. А я позволяю.

Более того – я тянусь навстречу, мой язык встречается с его, и в этой встрече уже нет робости прошлого раза. Есть ответный голод.

Ладони мужчины начинают двигаться. Они скользят вверх, под короткую юбку.

Шершавые подушечки пальцев проводят по коже моих бёдер. Прилив возбуждения накатывает сразу, горячий и влажный.

– Чулки? – он рычит в мои губы. – Для кого так нарядилась?

Я отстраняюсь на сантиметр, и по моим щекам мгновенно расползается густой, предательский румянец.

Правда душит меня изнутри, сжимает горло, не давая вырваться. Я нарядилась для него. Только для него.

Самир не ждёт ответа. Он сжимает мою ягодицу сильно. До пульсирующей боли. Всё внутри пылает от этого жестокого, властного прикосновения.

А потом его пальцы скользят вниз. Плавно. Почти нежно. Я вздрагиваю, и тихий стон вырывается из груди.

Самир поглаживает резинку чулка. Дрожь расходится по телу. Под кожей пробегают искры.

Низ живота сводит от напряжения, между ног становится невыносимо жарко и влажно.

– Я спросил, пташка, – цедит он. – Для кого? Или мне ответы иначе получать надо?

И прежде чем я успеваю что-то вымолвить, что-то соврать или набраться смелости для правды, его рука движется. Быстро и целенаправленно.

Она скользит между моих ног. Его пальцы находят то самое место, где ткань моих трусиков уже стала влажной от возбуждения.

Самир не гладит. Он давит. Всей ладонью. Жёстко, властно. Вызывая рваный всхлип.

Стыд испаряется, сожжённый этим прямым, недвусмысленным прикосновением.

Возбуждение клокочет, поднимаясь волнами. Господи, как же я хочу Самира.

– Самир, – я всхлипываю. – Нельзя же. Камеры…

– Они отключены, – он отрезает коротко.

Его рука не прекращает своего властного давления, и палец начинает двигаться, растирая мне влажную ткань, вызывая новые судорожные вздрагивания.

– Но двадцать минут всего… Уже меньше. Их же могут включить, а мы… – я пытаюсь протестовать, но это больше похоже на лепет.

– Не включат. У меня пиздец какие хорошие друзья. Камеры не заработают, пока ты не выйдешь из камеры. А значит – ты полностью в моей власти. Столько, сколько я захочу.

Я охаю от угрозы и обещания. От этой фразы всё внутри замирает, а потом сжимается в сладком, мучительном предвкушении.

Самир снова наклоняется, и его пальцы, тёплые и влажные, забираются под край моих трусиков. Легко, без усилий, сдвигают их в сторону.

Я выгибаюсь на столе, воздух вырывается из лёгких беззвучным стоном.

Ощущение невероятно обострённое, почти болезненное в своей интенсивности после трения через ткань.

Его подушечки скользят по моим складкам, а губы прижимаются к коже на шее. Я чувствую лёгкий, но отчётливый укус его зубов.

Самир не кусает сильно, но достаточно, чтобы острый укол смешанного удовольствия и лёгкой боли пробежал по позвоночнику.

Возбуждение усиливается в геометрической прогрессии. Каждое движение его пальца по клитору отзывается где-то в самых глубинах.

Мужчина играет со мной. Дразнит. Его палец то сосредотачивается на клиторе, то соскальзывает вниз, ведя по всему лону, касаясь входа, но не проникая внутрь.

Каждое прикосновение жёсткое, настойчивое, лишённое какой-либо нежности. Он исследует, владеет, ставит эксперименты над моим телом и смотрит, как оно реагирует.

А оно реагирует на всё. На каждый жёсткий кружок, на каждое скольжение. Я превращаюсь в сплошную, вибрирующую струну желания.

Всё внутри горит, пульсирует, требует большего. Кажется, ещё немного – и я рассыплюсь на части от одного только этого.