Шрифт:
Этот ублюдок получил своё шоу. Сделал из меня экспонат – «как зверя паяет».
– Еблан, – рычу. – Да чтоб, сука, тебя проблемой прям в ангаре и ебнуло. Накрыло, и всё. Чтобы, сука, каждая сделка шла через жопу. И девку тебе проблемную нахуй! Самую отбитую. С белочкой в башке!
Пусть нахуй жизнь ему девка перекрутит, сломает. Доведёт, блядь, до припадка.
А я за этим с радостью понаблюдаю! Возьму, сука, вип-места для зрелища.
– Самир, – пташка тяжело вздыхает. – Ты правда хочешь сейчас на Самойлова рычать? Мы, наконец, вдвоём остались!
И то правда. Я ухмыляюсь. Глухое удовлетворение пульсирует в паху.
Камеры – в темноте. Шагов за дверью нет. Мир сузился до комнаты и её дыхания рядом.
Я позволяю себе насладиться этим. Не спеша. Пауза – как дорогой алкоголь: сначала жжёт, потом раскрывается.
Её присутствие вставляет. Плавит не касание даже, а сам факт: она здесь, никуда не торопится, не вырывается, не закрывается.
Моя.
Ярость окончательно оседает, оставляя после себя спокойную, опасную тишину.
Но всё равно – Самойлов гандон. Чтоб, сука, его только проблемные и окружали.
Глава 58
Растерянность и счастье – два безумных электрических тока, бьющих во мне одновременно, и я не знаю, какой из них сильнее.
Видеть Самира после этих пустых, выматывающих дней – это дикое облегчение.
В груди разливается это странное, щемящее тепло. Я счастлива. Глупо, безрассудно, опасно счастлива.
Но при этом сквозь эту сладкую путаницу пробивается раздражение. Острый, колючий осколок.
Вся энергия Барса направлена не на меня, а на чертового Самойлова. Эй! Нечего тут!
Эх, ну где моя лопатка? Барсу явно нужен новый урок!
– Самир, – вздыхаю я. – Мы, наконец, вдвоём остались!
Мужчина поворачивается. Фокусирует взгляд на мне. Время останавливается.
Я жадно ощупываю его взглядом. Не думала, что так сильно можно скучать по такому грозному бандиту. Но я скучала!
Эта тоска была физической болью под рёбрами, и сейчас, глядя на него, я чувствую, как эта боль растворяется, превращаясь в жар.
Его губы медленно растягиваются в плотоядном оскале. И я понимаю, что привлекла его внимание. Пожалеть я об этом не успеваю.
Самир двигается с такой неестественной, взрывной быстротой, что у меня не остаётся времени даже на вздох.
Вскрикиваю от неожиданности, когда Самир резко подхватывает меня на руки.
Испуг – острый, холодный укол. И сразу за ним – жар. Дикий, всепоглощающий жар от его прикосновения.
Мужчина опускает меня на холодную, жёсткую поверхность железного стола.
Стол поскрипывает, протестуя против неожиданного веса, его ножки дёргаются на неровном бетонном полу.
Контраст оглушает: жар его тела, от которого я только что оторвалась, и этот внезапный, грубый холод подо мной.
Я чувствую себя одновременно пойманной и защищённой. Испуганной и счастливой до дрожи.
Ладони Самира сжимают мои бёдра и резко, без предупреждения, раздвигают мои ноги в стороны.
Мужчина устраивается между ними, дёргает меня к краю стола. Всё происходит слишком быстро, хаотично.
Движения мужчины рваные, нетерпеливые. В них нет аккуратности – только жадность.
– Довольна, пташка? – он скалится. Его глаза пылают таким голодом, что от него перехватывает дух. – Теперь я весь твой.
Я ёрзаю на холодном металле, пытаясь найти хоть какое-то удобное положение, но это бесполезно.
Внутри всё пульсирует. Лёгкое, настойчивое биение. Неукротимая тяга к мужчине.
И я знаю, что он скучал так же безумно, как и я. Только Самир не скажет об этом. От этого громилы не дождёшься признаний!
Но он показывает это иначе. Голодным взглядом. Железной хваткой на моих бёдрах. Горячим рваным дыханием
И это знание, что я могу так влиять на него, что могу довести эту громаду из мышц и ярости до такого состояния одной лишь своей близостью, – это сильнейший наркотик.
От него внутри всё закручивается туже, возбуждение из лёгкого становится навязчивым, требующим.
Я смотрю ему прямо в глаза, в эту бурю, и чувствую, как по губам плывёт слабая, непроизвольная улыбка.
В Самире нет игры. Нет той хитрой, расчётливой жестокости, с которой он обычно дразнит и смущает.