Рука Самира опускается между моих ног. Тяжёлая, шершавая ладонь прижимается к моему лону, и я вздрагиваю.

Его пальцы скользят по лону, собирая мою влагу, размазывая её. Заставляя захлёбываться от сознания собственного возбуждения.

Желание, которое и так зашкаливало, теперь поднимается на новый, немыслимый уровень.

Стыд от того, мужчина он трогает меня там и видит, насколько я мокрая, окутывает каждую клетку.

– Ох! – звук вырывается из меня против воли, когда Самир вводит в меня два пальца.

Давление непривычное, растягивающее, неумолимое. Внутри становится тесно, полно, странно.

И от этой наполненности возбуждение выплёскивается новой, горячей волной.

Я чувствую, как становлюсь ещё мокрее, как моё собственное тело предаёт меня, с готовностью смазывая его пальцы.

Самир начинает двигать пальцами. Медленно сначала. Внутри-наружу. Каждое движение заставляет меня вздрагивать.

Самир не просто ласкает – он растягивает меня под себя. Это непривычно. Это странно. И это… Чертовски возбуждающе.

Мужчина нависает надо мной, не отрывая взгляда от моего лица. Его глаза – два уголька, горящих в полумраке. Он считывает всё. Каждую мою реакцию.

Быть полностью обнажённой – это одно. Но быть обнажённой вот так, изнутри, когда каждый твой внутренний спазм как на ладони у этого человека…

Я пытаюсь отвести взгляд, но не могу. Его глаза держат меня в плену. Самир видит, что он делает со мной. И ему это нравится.

– Раздвинь ноги шире, – хрипло приказывает мужчина. – Давай, пташка, побудь хорошей девочкой.

От слов Барса внутри всё сжимается, а по коже бежит огненная волна смущения, которая тут же сливается с густым, постыдным возбуждением.

Я зажмуриваюсь. Плотно-плотно. Ресницы давят на веки. И при этом выполняю просьбу.

Пятки с силой упираются в простыню, и я раздвигаю ноги. Я не могу смотреть на мужчину. Не сейчас.

А я и так уже едва жива. Желание такое сильное, такое всепоглощающее, что я чувствую себя призраком, оболочкой.

Самир продолжает двигать пальцами во мне. И в то же время его большой палец находит мой клитор снаружи. Гладит, трёт, ласкает.

Движения его руки дьявольски слажены: пальцы внутри двигаются в том же ритме, в котором большой палец растирает клитор.

Это двойное наступление сводит с ума. Ощущения накладываются друг на друга, создавая вихрь.

Чувство растяжения и наполненности изнутри смешивается с острой, концентрированной щекоткой снаружи.

Каждый толчок его пальцев отдаётся эхом внизу живота, и тут же по этому эху бьёт разряд от трения клитора.

Меня раскачивает на волнах этого противоестественного, чудовищно приятного ритма.

Я вся – сплошная пульсация. Из горла вырываются короткие, сдавленные всхлипы, которые я не могу контролировать.

Я словно в дурмане. Густом, тяжёлом, сладком и отравленном. Голова ватная, мысли плывут, как дым, не задерживаясь.

Каждый нерв обнажён, каждая клетка кричит, и всё это сливается в один протяжный, внутренний стон.

Я чувствую, как Самир вкладывает мне в ладонь что-то. Маленькое, холодное, шуршащее. Фольгированный квадратик.

– Давай, – его ухмылка проступает сквозь дымку моих чувств, острая и опасная. – Поработай пальчиками, пташка.

Мой мозг, затуманенный желанием, с трудом расшифровывает смысл.

Рефлекторный протест вырывается стоном, потому что в этот самый миг его большой палец снова проводит по моему клитору, вызывая судорожную дрожь.

– Я не… – мой голос хриплый, чужой. – Я не знаю… Я не…

– Я объясню, – отрезает мужчина коротко, и в его голосе нет насмешки. Только обещание.

И пока его слова висят в воздухе, его рука между моих ног не останавливается.

Возбуждение парализует и в то же время заставляет каждую клетку трепетать. Оно такое сильное, что меня трясёт.

И вдруг… Самир резко останавливается. Пальцы внутри замирают. Большой палец отрывается от клитора.

Это убийственно. Разочарование обрушивается физической болью.

– Услуга за услугу, – Самир цокает языком. – Не сачкуй, пташка.

И его взгляд указывает на мою руку. Смущение – густое, липкое как смола. Оно обволакивает каждый мой палец, делая их неуклюжими, деревянными.

Фольгированный квадратик кажется скользким, он выскальзывает, я почти роняю его.

Наконец, с трудом зажав уголки, я пытаюсь разорвать упаковку. Всё внутри меня сжимается от стыда и какой-то нелепой ответственности.