– Зачем? Чтобы ты запретил?

– Чтобы я защиту организовал. А дальше – твори чё хочешь.

Почему-то от этого надменного разрешения нет совсем раздражения. Только теплота и радость.

Я будто глотаю солнце. Медленно, с опаской, но оно расползается внутри – золотыми языками по рёбрам, покалывая кожу, разливаясь по венам.

Я тянусь к бокалу, но пальцы предательски дрожат. В груди – суматоха. Бабочки вовсю крылышками машут.

– Ты... – выдыхаю, не в силах подобрать слово.

– Невыносимый? – усмехается Барс.

– Нет. Чудесный.

Мы быстро расправляемся с едой. Лёгкое тепло разливается по телу от вина – я сделала всего несколько глотков, но меня пробрала.

Кончики пальцев приятно покалывает, в животе то и дело пробегают ленивые волны тепла

Даже не замечаю, как мы с Самиром перебираемся на диван. Я укладываю голову на его плечо.

Ладонь Барса скользит по моему бедру. Медленно, лениво, как будто он и не прикасается вовсе, а рисует на мне узоры.

Лёгкая дрожь пробегает по позвоночнику. Сердце будто делает кувырок и падает куда-то в низ живота.

Тепло вспыхивает между бёдрами, тонкой искрой. Я не шевелюсь. Только дышу, чаще и чуть глубже.

Самир знает, что делает. И делает это намеренно. Медленно. Проверяя. Изучая.

– А если я как-то не приеду… – вырывается вдруг. – Твой страшный брат снова появится?

– Страшный брат? – Барс хмурится. – А, Булат? Не. Это была разовая акция. Подарок.

– Не смей меня называть подарком. Это ужасно. Где там моя лопатка?

Я делаю попытку подняться, шутливо, без особой силы, просто чтобы обозначить протест.

Но едва начинаю двигаться, как рука мужчины резко смыкается на моей талии. Сила в его пальцах хищная.

Самир тянет меня обратно, и я с тихим смешком падаю на него, грудью к его боку, волосы рассыпаются по его плечу.

Я приземляюсь бедро мужчины. И всё внутри будто шмякается следом. Словно я не просто упала – а рухнула в центр гравитации.

В животе – лёгкий горячий укол, расползающийся трепетом по всему телу.

– Не выёживайся, пташка, – шепчет Барс, и губы едва касаются моего виска.

– Самир, – стону. – Не дёргай так. Я вино разолью, и…

– Похуй. Изначально так должна была сидеть.

– Должна?!

– Я тебе свиданку организовал. Окстись, женщина, и прояви милосердие.

Я прячу улыбку за бокалом. Делаю глоток. Вино касается языка – сладкое, обволакивающее, как сироп из винограда, выдержанного в солнце.

Щека горит. Там, где чувствует ткань его футболки. Где ощущает, как с каждым его выдохом грудная клетка поднимается и опускается.

Его запах – древесный, плотный, со специями и каким-то тлеющим напряжением – въедается в меня.

– Я, между прочим, девушка, – шепчу, пряча дрожь в голосе.

– Ага. От слова дева, – хмыкает он. – Что мне охуеть как не нравится.

– А мне не нравится твоя обсессивная лексика. Но я ведь терплю. И вообще, на свиданиях принято говорить. О чём-то личном…

Самир медленно поворачивает голову. Лицо остаётся спокойным, но челюсть чуть сжимается. Пальцы на талии замирают.

Мол, остановись, девочка.

Мужчина смотрит так, как смотрят хищники, которые терпят – но в любой момент могут вцепиться в горло.

И почему-то это знание рождает под кожей вовсе не страх, а возбуждение. Как будто мне хочется, чтобы он нарушил это молчание.

Чтобы не выдержал. Чтобы дёрнул ближе.

Я понимаю, что Барс не хочет говорить о личном. Он замыкается каждый раз, когда разговор сбивается с безопасной дорожки флирта или шуток.

Но именно это и цепляет. Именно это – стена, за которой что-то настоящее. А я, как полная дура, хочу туда.

– Ты упоминал, что у тебя плохие отношения с братьями, – шепчу неловко. – Но не говорил почему.

– Упоминал? – хмурится он.– Это вряд ли. С кем обо мне базарила?

– Ни с кем! Это… Ты что-то такое бормотал, когда пьяным был…

Боже. Ну кто меня тянул? Что за язык без тормозов?! Если он не говорил… А я выдала…

Самойлову ведь вопросы задавала! Он мог сказать это, а я как дура соединила в голове свои домыслы и уверовала.

Ай, Лина, Лина… Надо молчать, когда мужчина с лицом дикого зверя тебе не говорит прямо.