Шрифт:
Потому что Самир не обычный. Такие, как он, не появляются из ниоткуда. Их формуют, как оружие. Из боли, из грязи, из криков.
Он не просто выжил. Он поднялся. Он стал силой, с которой считаются. Стал тем, чьё имя шепчут в коридорах, боятся называть вслух.
Он страшный. Он опасный. Но этот огонь внутри – он не из злобы. Он из того, что его всю жизнь пытались потушить, но не смогли.
И теперь он сам выбирает, кого сжечь.
Я чувствую благоговейный страх. Щемящую гордость. И какой-то совершенно безумный трепет.
Хочется схватить его за плечи и кричать всем, кто когда-то не принял его, кто отвернулся: посмотрите, что вы потеряли. Посмотрите, кем стал этот мальчик, которого никто не хотел.
И сердце сжимается. Мне хочется разрыдаться, но я лишь вдыхаю его запах.
Меня будто током прошибает. Осознание прознаёт мозг, рассыпаясь миллиардом догадок.
А если он… Всегда грубым был не потому, что хотел казаться крутым? А потому, что иначе не выжил бы?
Может, всё это – поза. Щит. Колючая проволока вокруг сердца, чтобы спастись от боли.
Сначала мать, которая, по сути, продала его. Потом – братья, которые глядели, как на случайного пришельца, а не как на родного.
Может, он боится близости? Боится, что если кто-то подойдёт слишком близко – то снова уйдёт?
И тогда проще отталкивать сразу. Быть грубым. Жёстким. Пошлым. Животным.
Чтобы не было боли.
– Самир, – вырывается из меня. – Я… Если что, то я никуда не уйду. Не брошу тебя.
Голос – сорванный, почти невесомый. Я даже не знаю, зачем это говорю. Но если не скажу – взорвусь.
– Это угроза или обещание, пташка? – криво усмехается Барс.
– Я пока не решила. Посмотрим, как ты себя вести будешь.
Глава 49
Самир пахнет крепким алкоголем и чем-то диким, опасным, неизбежным. И я не могу дышать.
Внутри всё скручивает – в узел, в клубок, в острие. Жалость к нему жжёт где-то под рёбрами, пронзает позвоночник, тянет к себе.
Боль чужого детства, одинокого, проклятого – она липнет ко мне, будто это моё собственное прошлое.
Моя кожа дрожит, сердце бьётся в висках, и я даже не знаю, чем именно хочу помочь. Только быть рядом. Только не уходить.
Меня тянет к нему – всем телом, каждым нервом, каждой глупой, жалкой мыслью.
Я прикусываю губу. Потому что сейчас… Сейчас я скажу что-то. Что-то личное. Что-то, что лучше бы осталось внутри.
Чёрт, это чувство, как будто грудная клетка разрывается изнутри. Слова копятся у сердца и толкаются, лезут в горло.
А мне страшно. Потому что, если я скажу – а Барс, как всегда, оттолкнёт, усмехнётся, скажет что-то своё колкое, мерзкое, защитное – я не выдержу.
Он разрушит. Не то что между нами.
Меня.
А я не готова к этому. Ещё нет. Ещё только учусь дышать в его пространстве, выживать в его взгляде.
Ещё только начинаю понимать, как страшно оказаться ему не нужной.
Поэтому – я затыкаю себя. До того как успею. До того как станет поздно. Прижимаюсь к губам мужчины
Мои пальцы вцепляются в его футболку. Я чувствую, как Самир напрягается, а я пьянею.
От вкуса виски на его губах, от тяжести его дыхания, от того, что могу сделать это.
Мой поцелуй – робкий, несмелый и осторожный, как шаг по льду. Сердце грохочет в груди так, что мне кажется – Самир его слышит.
Он неподвижен ровно секунду. А после его крупная ладонь оказывается у меня на затылке.
И в следующее мгновение мужчина тянет меня ближе, крепко, как будто я его собственность, и поцелуй становится настоящим.
Он целует иначе. Грубо. Уверенно. По-мужски. Его губы двигаются настойчиво, будто он знает, что именно хочет получить.
Барс прёт как танк – без уступок, без пауз, без сомнений. Но странным образом это не пугает меня. Наоборот.
Его напор окутывает, как пожар, разгорается где-то в груди и разливается по телу теплом. Я растворяюсь в этом поцелуе, позволяю себе утонуть в нём.
Возбуждение накрывает вуалью, лёгкой, шелковой, ласкающей кожу. Она прокатывается по телу. Внутри рождается тягучее, сладкое ожидание.
Губы Самира двигаются с жадностью, натиском, хриплой злостью, будто мстит за то, что мало.
Его губы не просят, а берут. Тянут, разрывают, сминают. А я – просто растворяюсь.
Внутри будто что-то ломается. Сопротивление. Остатки гордости. Привычный страх.