Дима зашел внутрь и поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру оказалась открыта, и он зашел в коридор, но тут же был оттеснен двумя врачами, несущими носилки.

Следом за ними, словно в состоянии траура им горя, шла, протягивая руки к носилкам, мать с опухшими красными глазами.

Дима увидел отцовскую безвольную ладонь, торчащую из-под белого покрывала, и непроизвольно отвернул голову, смотря куда-то в пол.

Мать кинулась к нему в попытке забыться в его объятьях и гипотетических утешениях, которые, вроде как, должны были прозвучать. Но Дима не сказал ни слова. Он положил одну ладонь на материнское плечо, но сам не знал, зачем это сделал, потому что умом он все еще был где-то там на вокзале, спеша к новой жизни, и осознание того, что врачи не успели и что сам он не успел попрощаться, надвигалось не цунами, а слабеньким приливом.

– Что случилось, – лишенный вопросительности голос раздался возле уха матери.

Она ответила не сразу, перебиваясь всхлипами и давясь слезами.

– Тромб. Оторвался…

Информация, которая медленно поступала в его едва соображающий мозг, не находила должного отклика. Для Димы отец еще существовал, для Димы он все еще являлся эгоистичным ублюдком, готовым, если потребуется, променять сына на бизнес. Он существовал для Димы как одно из сильнейших разочарований в его пока не долгой, но уже взрослой жизни, и видеть, как мертвого отца выносят из квартиры на носилках – нечто невозможное. Не потому, что он не хотел верить, а потому, что разум не позволял это принимать как данность, чтобы огородить себя от волнений.

– Это так внезапно… Врачи не… не успели.

Мать еще долго не могла успокоиться. Отпустив Диму, она присела на диван в гостиной, положив голову на подлокотник. Дима давно не видел ее плачущей. Он в принципе не видел ее в таком разбитом состоянии. На кухне он заварил ей чай, все еще находясь в прострации от факта, что только что его отца увезли в морг.

Ночь, которую Дима провел в квартире родителей, выдалась беспокойной. Несколько часов они сидели на кухне и выкуривали сигарету за сигаретой, от которых, если смотреть правде в глаза, не было толку. Мать уже перестала плакать и сидела за столом, отсутствующим взглядом блуждая перед собой.

– Он не оставил завещания, – произнесла она слабым голосом. – Нам с тобой придется посетить нотариуса.

Диме хотелось сказать «мам, ты серьезно?». Он снова начал узнавать эту женщину, во всем похожую на своего мужа – она думала о бизнесе и наследстве.

– Бизнесом займусь я и наши партнеры, – всхлипнув, выговорила мать, прислоняя ладонь ко лбу. Создавалось стойкое впечатление, что успокаивала она больше себя, нежели кого-то другого. – Он так хотел. Тебе мы отдадим часть деньгами.

Дима грустно усмехнулся – конечно, им стоит говорить именно об этом вместо того, чтобы поговорить о том, как давно у отца гипертония, о которой Дима почему-то узнал только несколько часов назад.

Внешне оставаясь спокойным, он, в противовес внутреннему самоощущению, лицемерно кивнул головой.

– Конечно, мам.

Похороны состоялись через день. Этот день был взят на то, чтобы оповестить коллег и друзей отца о его внезапной кончине. Реакции были самые разные – за исключением радости, естественно, – и так как обзванивала всех мать, Дима был уволен от всяких стенаний удивления, сдержанных соболезнований и плаксивых интонаций.

Дима поехал на свою квартиру за черным костюмом и заодно оставил там бедного Ириса, которого затаскали по разным местам, как лягушку-путешественницу.

На сами похороны съехалось не так уж и много людей: трое коллег и друг детства.

Стоя над вырытой ямой на кладбище, Дима ощущал, что вот оно – несмело зарождающееся в нем осознание. Гробовщики поставили гроб недалеко от горки возвышающейся над будущей могилой, перекопанной земли.

В гробу отец лежал бледной куклой. Его руки покоились на животе, как и положено, но до чего неестественной была эта смиренная поза для него – она не вязалась с экспрессивностью, с которой он некогда размахивал руками в процессе деловых или семейных разговоров. Больше всего неестественными были его губы. Патологоанатом всего лишь выполнял свою работу, но эта работа обезобразила привычные Диме жесткие и острые черты лица, сделав их кривоватыми и немного расплывчатыми.

Отец лежал в гробу в его неизменном черном костюме с синим, аккуратно сложенным платком в нагрудном кармашке.

Настало время прощаться. Когда очередь дошла до Димы, он робко протянул дрожащую руку, чтобы погладить холеную, почти старческую щеку. Она была холодной, как лед, и в тот момент Дима навсегда запомнил это ощущение на своих пальцах.

Когда все попрощались и отошли от гроба, могильщики закрыли его крышкой, и в этот момент Дима понял, что больше никогда-никогда его не увидит. Он не знал, почему, но слезы легко и естественно покатились из его глаз. В пылу прошлых споров он всегда думал, что не проронит и слезинки, если отец отойдет в мир иной, но, как оказалось, это обида говорила в нем тогда. Дима плакал и жалел о нереализованных хороших отношениях с ним, о тех моментах, которых никогда не было, о невозможности теперь сказать ему о том, насколько ему действительно жаль, что они стали друг для друга разочарованием.

По итогу напряженного дня Дима осознал, что все происходило как в тумане. Он едва помнил лица, произнесенные кем-то слова, едва помнил, как закрытый гроб погребли вниз. Только на ладони все еще оставалось фантомное ощущение холодной горсти земли, которую он кинул вместе с остальными на крышку дорогого, сделанного из красной древесины «погребального ящика».

В полном раздрае он безвылазно провел у себя дома несколько дней. Он чувствовал себя так, словно жизнь снова его поимела. Он анализировал ее, эту свою жизнь, и раз за разом приходил к выводу, что кто-то где-то там наверху его особо не жалует, иначе как объяснить эту череду безотрадности и безнадежности, которые сваливаются на него со скоростью света. Может, это знак? Может, вселенная говорила ему таким образом «тебе здесь нет места, парень»? Так оно и было. Дима уже давно оторван от всех прелестей жизни: от осознания самого себя, от любимого увлечения, от той, кого он слепо нарекал лучшей подругой, которая в итоге оказалась для него чем-то большим, от мечты начать все с чистого листа – прошлое не хотело отпускать его, но он пытался уйти от него. Правда пытался. Он оторван от возможности видеть мир полноценным и ярким, от желания вообще что-либо делать. Он – амеба, безвольно плывущая по течению. Разве это жизнь?