Мать тут же сделалась более расстроенной, чем секунду назад, и на некоторое время замолчала, подбирая фразы.

– Понимаешь, ему тяжело видеть тебя в таком состоянии, и он… отказался ехать.

«Что, – усмехнулся Дима мрачно, – неужто из-за того, что я назвал его эгоистичным ублюдком и чуть не размазал по стенке?». С другой же стороны… Дима назвал мать слабохарактерной мразью и тем не менее она здесь – давится соплями и слезами, готовая услышать от сына еще парочку нелестных слов, лишь бы он ее простил.

Если говорить откровенно, то Дима не винил родителей именно в своем нынешнем состоянии, они были не при чем. Но он винил их за твердолобость и отсутствие проницательности, которые отняли у Димы все детство, весь отроческий период и всю взрослую, осознанную жизнь, которую он успел прожить: вместо того, чтобы поощрять его в разных интересных ему начинаниях, они подталкивали его к пути, который сделал бы из него второго отца.

– Почему-то я не удивлен.

– Дима, – мать умоляюще посмотрела на него, взывая к пониманию. – Дай ему время. Нам всем нужно время.

– Время, чтобы прийти и просто посмотреть мне в глаза?

Мать смолкла. Она кратко погладила его по плечу, словно выклянчивая снисходительность. То же самое много раз она проделывала с отцом, чтобы пережить ту или иную ситуацию с меньшим ущербом для самой себя. Она всегда думала о самой себе. Тут Дима тоже оказался не удивлен.

– Что говорят врачи?

– Ничего. Еще рано что-то говорить.

– А как ты сам, – она участливо подалась вперед, – как ты сам себя чувствуешь?

– Никак.

Ирис облизал его большой палец, привлекая к себе внимание. Дима посидел бы с ним еще чуть-чуть, но ему делалось не по себе при мысли, что придется разговаривать с матерью еще дольше одной минуты.

– Мне пора, – нагло соврал он, с сожалением передавая Ириса в руки матери. – Я должен идти к врачу.

– Все будет хорошо, сынок. У тебя будет все хорошо.

Дима подошел к ожидающему его у лестничной площадки Геннадию. Вместе они снова поднялись на третий этаж, где их встретил запах новых кулинарных изысков тети Риты, которая уже, по всей видимости, начинала готовить обед.

В диминой палате соседнюю койку занимал Сеня. Он сидел и с аппетитом поглощал тормозок: шоколадное печенье и питьевой йогурт. Прожевав, он утер рот рукой и обратился к Диме.

– Дим, ты как здесь вообще оказался? Что тебе диагностировали?

Возможно, за печеньку Дима бы и ответил.

Сеня, словно прочитав его мысли, протянул руку со вскрытой пачкой угощения.

– Бери, у меня еще много.

– Спасибо, – скромно ответил Дима. – Врач не говорит, что у меня. А у тебя что?

– У меня биполярка, – доверительно рассказывал Сеня. – Ну, знаешь, периоды спада и периоды подъема.

– А сейчас у тебя что? – Дима входил во вкус, лениво перебрасываясь короткими фразами с человеком, который, по сути, оказался с ним в одной лодке.

– Я попал сюда с гипоманией неделю назад. Мне пока только подбирают окончательную терапию. Штука муторная и отвратительная, – Сеня скривился. – В предпоследнюю смену терапии мне прописали какие-то таблетки, так я потом два дня желчью блевал. А ты еще не пил никакие таблетки?

Дима отрицательно покачал головой.

– Значит, завтра с утреца пораньше дадут. Скорее всего. Чувак, ты не обижайся, – вдруг сказал Сеня. – Но выглядишь ты совсем хреново. Может, тебе стоит оповестить врача?

«Хреново» – это его типичное состояние. Ничего удивительного Дима в этом не видел. Все, что ему стоило сделать – это прилечь и постараться провалиться в спасительный сон.

– Все нормально.

– Как знаешь.

На этом диалог закончился.

Дима прилег и отвернулся лицом к стенке, чтобы зацепиться взглядом в какую-нибудь неровность на обоях и заснуть.

Это был только второй день.

Эти полосы черно-белые

Первые несколько дней, проведённых в больнице, прошли как в тумане. Дима уловил порядок, которому здесь неукоснительно подчинялись: завтрак, приём таблеток, капельница, обед, встреча со своими лечащими врачами, свободные несколько часов, ужин, затем отход ко сну, а на следующий день все по новой. Сперва могло показаться, что это все нудная рутина, когда на самом деле – Дима понял, – что это ничто иное как соблюдение определенной дисциплины, которая необходима всем людям с расстройствами. Однако осознание данного факта не сделало пребывание в стационаре веселей. Дима все ещё ощущал себя откровенно плохо. Одна мысль о том, что нужно встать с кровати, причиняла ему почти что физическую боль. Единственный, кто пытался его как-то шевелить, был Сеня. Сначала Дима разговаривал с ним с трудом, из вежливости, потом, через денёк-другой, стал отвечать на всякие его прибаутки более-менее непринужденно.