Дима все бы отдал, лишь бы оказаться сейчас в чьих-то заботливых руках, которым не все равно, что с ним, почему с ним, как давно с ним. Конечно, эти «чьи-то» руки принадлежали Соне. Он не подумал ни о родителях, ни об Алисе. В сознании всплывало только одно имя – Соня, и Дима зациклился на нем, как умалишенный.

Соня поймёт его, всегда понимала. Она была для него тем ангелом-хранителем, каким не смогли для него стать собственные мать и отец.

Ноги сами привели Диму к ее подъезду. Его лихорадило – не телом, а душой, – и в этой лихорадке он маниакально воспроизводил в воспоминаниях моменты, когда Соня была рядом с ним, когда он мог рассказать ей о чем угодно, а она могла рассказать о чем угодно ему.

Дима с надеждой набрал цифры на домофоне. Спустя десять секунд навязчивой трели Соня подняла трубку.

– Это я, – прохрипел Дима, лбом касаясь металлической двери, словно только так он мог удержаться на ногах.

Дверь открылась.

Он, обессиленный и истощенный, еле добрался до третьего этажа. Господи, как же хреново ему было.

Соня встретила его в квартире в джинсах и домашней рубашке. Он помнил эту рубашку – у Сони она была с десятого класса школы, поэтому при виде ее у Димы внутри загорелся теплый огонек, но его было недостаточно, чтобы осветить всю черную пустоту, что засела в нем и укоренилась сорняком. В один миг он вспомнил все хорошие моменты, связанные с их общим детством, и, зацепившись за эти мысли, Дима готов был, как ненормальный, накинутся на нее и никогда не отпускать. Почему она вдруг сделалась такой важной для него? Почему именно сейчас? Здравая часть сознания не была уверена в том, что он поступил правильно, придя к ней, потому что он пришел в состоянии болезненной нужды, а это никогда не заканчивалось хорошо еще ни с кем.

С осуждающим взглядом Соня развернулась и пошла в сторону кухни, как бы безмолвно приглашая Диму проследовать за ней.

На кухне она облокотилась о тумбу и сложила руки на груди.

– Ну, что расскажешь? – спокойно спросила она.

У Сони было потрясающее самообладание.

– Что ты хочешь услышать?

– Все, – жестко произнесла она, но затем смягчилась. – Все от начала до конца, от предыдущих трех месяцев до нынешнего момента.

– Я бы… – Дима запнулся, побоявшись выглядеть трусом, избегающим серьёзной темы. – Я бы рад рассказать тебе, но только не сейчас. Не сейчас, понимаешь?

– А когда?

– Соф, прошу, не сейчас, – раздражился он. – Просто побудь рядом, ладно?

Соня была обескуражена такой наивной, немного детской просьбой. Было видно, что внутри нее разразилась борьба: одна ее часть не желала потакать непонятным капризам Димы, другая же – надеялась на то, что, если она сейчас подойдет к нему и хотя бы положит руку на плечо, то он, наконец, раскроется ей. Ведь так всегда делают друзья.

Сердобольность взяла над ней верх. Соня подошла к Диме и обняла его. Он откровенно дрожал, как на морозе, и в один миг уткнулся ей в шею, чтобы спрятать там свой не по-мужски слезливый всхлип.

– Так, давай я отведу тебя в гостевую спальню. Ты немного поспишь, а потом мы поговорим. Идет? Я провожу тебя.

– Ты что, мне в няньки записалась? – сквозь слезы он раздраженно сомкнул зубы.

Дима вознамерился обойти стол и просто пойти самому, но на первом же шаге его нешуточно повело в сторону, и непонятно – от не выветрившегося алкоголя, от просыпающейся иррациональной тревоги, или от всего вместе, но он едва успел вцепиться руками в стол и опереться о Соню, которая моментально подлетела сбоку.

– Пожалуйста, послушай меня. Тебе нужно просто прилечь и ни о чем не думать. Я провожу тебя до комнаты, ну же.

Соня сказала не думать, но Дима начал думать еще сильнее: о своих припадках, о равнодушных родителях, об Алисе, которая – он наконец признал это – была не больше, чем меркантильной гадиной, о боли, что росла в нем с каждым днем.

Где-то над ухом Соня мягко попросила: «дыши». Кажется, Дима на секунду потерял связь с реальностью, а его уже ведут по коридору, которому словно нет конца. Дима вцепился в Соню во всех смыслах, он сосредоточился на ее придерживающих руках и голосе и понял, что окончательно не упал в очередную истерику только лишь поэтому. Помимо постепенно отступающей тревоги, он ощутил глубокое неудовлетворение не пойми чем и едкое раздражение. Все в его духе. Он всегда раздражался, когда ему оказывали помощь.

– Я в порядке. В порядке, – прочеканил он и скинул с себя руки Сони, которая успела довести его до середины комнаты.

С чувством выполненного долга она отряхнула ладони и так, словно ничего не произошло, заявила:

– А теперь ты ляжешь спать.

Диме хотелось засмеяться. От того, что на душе гадко и паршиво. А Соня стояла перед ним в позе заботливой нянечки и ожидала.

– Пожалуйста, Дим, – Соня добавила это с такой усталостью, с такой надеждой, что возникло желание врезать. Самому себе.

Соня сделала шаг к нему, чтобы поддержать, несмотря на то, что минутой ранее он ее чуть ли не оттолкнул.

Кто кого схватил первым – совсем непонятно; ясно только то, что понукающий жест Сони начал слабеть на его плече по мере того, как ладони Димы сжимались на вороте ее дурацкой рубашки.

Дима зажмурил свои поплывшие полухмельные глаза, но все равно не мог избавиться от раздражающего чувства беспомощности.

– Все в порядке, я просто помогу тебя уложить, – пробормотала Соня.