Оба Вандерлина замерли, лица их побелели от возмущения. Лаура выпрямилась, приняв вид оскорблённой королевы.

— Я начинаю сомневаться, Лайам, — прошипела она, — что для нашей Элис мы нашли достаточно… воспитанного джентльмена. Человека с подлинным уважением к тонкой душевной организации.

Лайам только усмехнулся, чувствуя, как нарастает волна презрения.

— Ваша дочь обеспечена лучше, чем все ваши предки вместе взятые за последние двести лет. Не пытайтесь продать мне воздух. Дверь там.

Они ушли, оставив после себя шлейф дешёвого пафоса и раздражения. Этот инцидент докатился и до его матери. Майра Холт, узнав, что сын «обидел старинную семью», устроила истерику по телефону, требуя извинений. Лайам не извинился. Он бросил трубку и отключил мобильный на сутки.

Но настоящий шторм бушевал на другом фронте. София. Софи, которая с самого начала знала о браке, но, похоже, воспринимала его как временную, досадную формальность.

Сначала её намёки были игривыми, почти милыми. «Когда же ты разведёшься со своей музейной экспозицией?» или «Мне надоело быть твоим грязным секретом, Лай». Потом игривость сменилась требовательностью. Подарки — сначала бриллиантовые серьги, потом машина — перестали работать. Они лишь разжигали её аппетит.

Однажды вечером в её лофте, заваленном дизайнерскими вещами и пустыми бутылками, она, наконец, взорвалась. Её красота, обычно такая ослепительная, исказилась гневом.

— Удобно устроился, — шипела она, расхаживая перед ним, как разъярённая пантера. — Завёл себе тихую, послушную куколку для выставки. Ухаживаешь за ней, полируешь, а мне? Мне достаются жалкие подачки между деловыми встречами! Ты думаешь, я этого не вижу?

— Софи, не начинай, — устало сказал он, массируя переносицу. Скандалы выматывали его больше, чем любые переговоры.

— Не начинай?! — Она резко остановилась перед ним. — Я устала ждать, Лайам! Хочешь продолжать получать то, что я тебе даю? Тогда разводись. Или, если твоя совесть не позволяет бросать недоделанную принцессу, — её губы искривились в злой усмешке, — пойди и займись наконец своей женой. Может, поймёшь, что спящая красавица — это скучно. А мне надоело быть твоим адреналиновым шприцем.

В её словах была мерзкая, отвратительная правда. Она била точно в больное место — в его собственное удобство, в его трусливое желание иметь и то, и другое, не платя по счетам.

В тот момент он посмотрел на неё — на её сверкающие глаза, идеальный макияж, на губы, которые так часто целовал, — и не почувствовал ничего, кроме ледяной усталости и острого желания выйти на свежий воздух, в тишину.

Он молча встал, взял пиджак.

— Ты куда? — её голос дрогнул, в нём впервые зазвучала неуверенность.

— Домой, — коротко бросил он.

— К ней? — это прозвучало как плевок.

Он обернулся в дверях. Его взгляд был спокоен и пуст.

— Да, Софи. К ней. Она, по крайней мере, не орёт.

Он вышел, хлопнув дверью. Грохот был оглушительным в тишине роскошного холла.

Спускаясь на лифте, он вдруг с болезненной ясностью вспомнил счёт по кредитной карте Элис. Он проверял его на днях автоматически, по привычке. За последние три месяца — ни одной транзакции. Ни цента.

Она не покупала ни одежды, ни украшений, не тратила деньги на развлечения. Тот лимит, который он дал ей как символ своей щедрости и власти, оставался нетронутым.

Она жила в его доме, но не принимала от него ничего, кроме крыши над головой. Это был немой, но красноречивый укор.

И по какой-то иронии именно эта мысль — о её молчаливой, стоической независимости — принесла ему в тот вечер странное, горькое утешение. В мире, где все что-то требовали, выпрашивали, шантажировали, она просто… молчала. И в этой тишине была какая-то непоколебимая сила, которую он только сейчас начал смутно ощущать.

Он искал способ выплеснуть гнев. Нашёл нечто, что сожгло его дотла

Лайам вернулся домой на три часа раньше обычного. Воздух в особняке был кристально тихим, наполненным лишь едва слышным гулом климатической системы и запахом полировки, которую Бернард наводил по утрам. Эта привычная стерильная пустота, которая обычно его успокаивала, сегодня действовала на нервы. В нём кипел остаточный адреналин от ссоры с Софи — грязный, едкий осадок гнева и фрустрации. Ему хотелось действия. Резкого, физического, примитивного выброса этой ядовитой энергии.

Его взгляд машинально скользнул по лестнице, ведущей в восточное крыло, где располагались её апартаменты. Элис, как всегда, была там, заперта в своей башне из слоновой кости. Мысль, грязная и резкая, пронзила сознание:

«Она твоя жена. По закону и по контракту. У неё есть обязанности. И сейчас она тебе обязана».

Он уже представлял, как поднимется, грубо откроет дверь без стука, застанет её за очередным скучным рукоделием. Увидит её испуг, её паническое отпрядывание. Возьмёт то, что принадлежит ему по праву. Это был бы акт мести — не ей, а всему миру: Софи, его родителям, её родителям, этой душащей клетке приличий.