Она горько усмехнулась.

— Ты можешь представить сцену? Лаура Вандерлин, размахивающая крошечными кусочками чёрного кружева перед моим отцом, как вещественным доказательством моего морального падения. Мне устроили допрос с пристрастием, неделю не выпускали из комнаты, отключили интернет. А потом… Потом начался тотальный контроль. Каждый мой шаг, каждый звонок, каждая встреча с подругами… Их родителям звонили, чтобы те доложили, о чём мы говорили. Мне читали лекции о долге, чистоте, чести семьи. Они вбивали мне в голову, что любое проявление… интереса к чему-то, выходящему за рамки вышивки гербов, — это удел падших женщин. Я к семнадцати годам искренне считала себя испорченной. Порочной. Просто за мысли.

Лайам слушал, и его первоначальная лёгкость уступала место холодной, нарастающей ярости. Он представлял эту хрупкую, пытливую девочку, загнанную в угол ханжеством и страхом.

— А почему не стала носить то, что нравится, здесь? — спросил он тихо. — У тебя же была полная свобода. И деньги.

Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень той самой, старой неуверенности.

— Боялась. Боялась, что ты посмотришь на меня так же. Что увидишь в этой одежде только похоть и вульгарность. Что будешь считать меня… дешёвкой. Той самой «шалавой», которой меня годами пугали. Я примеряла всё перед зеркалом в своей комнате. Танцевала. Представляла всякое… А потом снимала и прятала в самый дальний ящик. А эти вещи…

Она кивнула на полки и плакаты.

— Это был мой побег. Статуэтки… Когда я впервые увидела подобные работы на сайте одной маленькой студии, я не могла оторваться. В них была не какая-то обыденная пошлость. В них была красота. Изнанка той благопристойности, которую от меня требовали. А эти мужчины на стенах…

Её губы тронула едва заметная улыбка.

— Я искала тех, кто был похож на тебя. Тёмные волосы, определённая линия плеч… Я представляла, как мы… будем вместе. Не просто как супруги, а как… любовники. Как будем гулять, смеяться, ужинать при свечах. Как ты будешь смотреть на меня не как на экспонат, а как на женщину.

Её слова висели в воздухе, тихие и оглушительные. Лайам почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

— Полгода, — прошептал он с горьким сожалением. — Мы потеряли полгода. И всё из-за моего тупоумия. Из-за того, что я был слишком горд, слишком занят и слишком слеп, чтобы увидеть тебя. А ты тут, бедняжка, мучилась в одиночестве, думая, что я такой же ханжа, как твои родители. — Он потянулся и поймал её руку, прижал ладонь к своей щеке. — Если хочешь, можешь дать мне пощёчину. Только, пожалуйста, не сильно — я, кажется, и так на грани жизненных сил.

Она рассмеялась, и это был счастливый, свободный звук. Она высвободила руку и вместо пощёчины провела пальцами по его взъерошенным волосам, а затем ладонью по его спине, ощущая под кожей усталые, расслабленные мышцы.

— Я тебя вымотала, — сказала она с искренним сочувствием. — Я хотела быть… осторожнее. Но когда ты прикоснулся ко мне… я просто не смогла сдержаться. Ты уж прости. Отдохни сейчас. Я обещаю, пока ты не восстановишься… — она наклонилась, и её губы почти коснулись его уха, а голос стал низким, соблазнительным шёпотом, — я тебя не трону.

Лайам закатил глаза и беззвучно затрясся от смеха, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить собственный хриплый хохот. Его плечи ходили ходуном.

— Маньячка! — наконец выдохнул он, выныривая для глотка воздуха. — Настоящая, безбашенная маньячка!

Он посмотрел на неё, на её сияющие глаза, на разбросанную по комнате одежду, на пустую тарелку от торта, и чувство, которое подступило к горлу, было слишком огромным, чтобы его назвать.

— А я… — Он качнул головой. — Я был полнейшим, непроходимым, самодовольным идиотом.

В её взгляде не было упрёка. Было понимание. И прощение. И что-то ещё — тёплый, живой огонёк общего будущего, которое только что, в этой комнате, пахнущей сексом, жареной курицей и дорогим вином, начало обретать свои первые, шаткие, но невероятно прочные очертания.

Не сделки. Не договора. А будущего.

Они оплакивали «падение» своей дочери. Не понимая, что она не падала, а наконец встала с колен

Тот визит к Вандерлинам в их потускневшее, но всё ещё претенциозное гнездо вошёл в семейную хронику как «Суббота Ужаса». Скандал, который устроили сэр Реджинальд и Лаура, был эпичен по своим масштабам, сочности красок и моральному пафосу. Его отголоски, через прислугу, родственников и «доброжелательных» соседей, ещё несколько недель гуляли по гостиным их круга, обрастая всё новыми пикантными подробностями.

Шок начался с первого взгляда. Элис не просто изменилась — она осуществила тотальную, бесповоротную культурную диверсию против всего, что олицетворяли её родители.

Они ждали увидеть свою дочь — ту самую, в скромном платье пастельного оттенка, с волосами, убранными в тугой невинный пучок, в неизменных очках-черепашках, которые делали её лицо кротким и невыразительным. Их ждало нечто иное.

Дверь открыла Ирина, и на пороге возникла фигура, заставившая Лауру Вандерлин инстинктивно схватиться за брошь с фамильным сапфиром. Элис стояла в рваных, искусственно состаренных джинсах, которые сидели так низко и обтягивали так дерзко, что казалось чудом, как они вообще удерживаются на её бёдрах. Над ними вздымалась майка ядовито-фуксиевого цвета с принтом черепа в диадеме — подарок от Лайама из какой-то андеграундной галереи.