Дело дошло до критической точки сегодня вечером, перед ужином, когда Мина явилась ко мне в гостиную. Я сидел там один, и, скорее всего, жена предполагала, что я уже приложился к бутылке. С учетом моего поведения в последнее время я не вправе осуждать ее за такие подозрения, но я был доволен и даже немного горд собой, когда она увидела, что я совершенно трезв и занят всего лишь чтением сегодняшней «Таймс», в которой содержались плохие новости из Лондона со всеми разговорами о чрезвычайных полномочиях, военном положении, фракции Тэнглмира и Совете Этельстана.

При виде Мины, вошедшей с самым решительным выражением лица, я опустил газету.

– Да, дорогая?

– Джонатан, – начала она, – нам с тобой обязательно нужно поговорить, прямо сейчас.

– О Квинси?

– Нет. Во всяком случае, не только о нем.

– О чем же тогда?

– Ты знаешь. Ты прекрасно знаешь о чем. И это, Джонатан Харкер, твой последний шанс выслушать меня и поверить.

Не могу заставить себя изложить в подробностях все, что она затем сказала. Ее доводы были убедительными, развернутыми и четкими. Она допустила лишь несколько логических скачков – достаточно, чтобы дать мне разумные основания для возражений, хотя и не настолько много, чтобы моя позиция оказалась неуязвимой.

Похоже, жена прочитала часть моих мыслей.

– Ты по-прежнему не веришь? Даже теперь? После всего случившегося?

– Мина… – заговорил я тихим, умоляющим голосом. – Мы же видели, как он умер. Мы сделали все, что нужно, и даже больше. Не может быть ни малейшего сомнения.

Жена словно не услышала меня.

– Он захотел бы отомстить, не так ли? – сказала с мягкостью, от которой меня бросило в дрожь. – Если бы вернулся. Захотел бы отомстить нам – и да, всей Англии тоже.

Я опять прибегнул к своему самому вескому опровержительному аргументу.

– Но ведь мы воочию видели, как он рассыпался в прах.

– Откуда нам знать? – Глаза Мины горели убежденностью в своей правоте. – Откуда нам знать, что на самом деле является смертью для живого мертвеца?

Слова тяжело повисли в воздухе.

Потом в ее взгляде появилось что-то похожее на горечь.

– О, ты просто слишком напуган, чтобы признать правду. Найди в себе смелость, Джонатан, пока не стало поздно. Смелость человека, которого я знала когда-то.

Я поднялся на ноги:

– Дай мне время, Мина. Ты должна дать мне время.

– Времени уже не осталось! – воскликнула она почти в ярости. – Мы и так слишком долго медлили. Мы должны посмотреть правде в лицо – причем сейчас же!

– Извини, пожалуйста. Мне нужно пойти подышать свежим воздухом, – произнес я более холодным тоном, чем намеревался. Только бы Мина не заметила, что я весь дрожу и воротник у меня влажный от пота.

Я повернулся и спешно покинул комнату. Я действительно вышел из дома в сумерки и зашагал к окраине Шор-Грин, не особо заботясь, куда меня несут ноги.

Усталый и расстроенный, сижу один на общественном лугу. Пишу, думаю и изо всех сил стараюсь вспомнить.

22 января. Граф возвращается.

Мой муж знает это, но не может заставить себя принять правду. В глубине души я всегда понимала, что Джонатан при всех своих достоинствах человек слабый. Он слишком высокого мнения о людях. Во всем ищет хорошее и вечно надеется на лучшее. Не желает исследовать темные стороны человеческой натуры. Что делает его легкой добычей для разного рода злоумышленников.

Я только молюсь, чтобы он нашел в себе необходимую силу. В грядущие страшные дни всем нам потребуется много мужества.

После того как Джонатан выбежал из дома, я заглянула к Квинси. Он спал – похоже, очень крепко. И даже во сне крепко прижимал к груди свой рисовальный альбом.

Проведав сына, я направилась в кабинет. Там выпила немного вина, совсем чуть-чуть, после чего примерно на час предалась молитвам. Молилась о мудрости и Божьем руководстве. О силе, которая скоро понадобится. Молилась о душах Каролины и Ван Хелсинга, о благополучном возвращении Джека Сьюворда и лорда Годалминга. А прежде всего молилась, чтобы мы одержали верх. Молилась о победе.

Когда бы Джонатан ни вернулся и во что бы он ни верил, мы должны все приготовить: чеснок, святую воду, ножи и кресты. Если придется делать все одной – что ж, значит, так тому и быть.

22 января, позднее. Наконец-то. Наконец-то я вижу. Но надо поторопиться, я должен записать, что мне явилось в момент прозрения.

Я слишком долго противился правде – да, чтобы сохранить рассудок, но боюсь, из-за моего промедления все мы оказались в страшной опасности.