Шрифт:
Ваш сын казался совершенно бесстрастным.
– Я явился за вами, милорд.
– Как тебя понимать?
– Все это время я вел борьбу. Мне было запрещено говорить об этом. Но теперь я знаю, какая сторона победила. Мы должны развернуть корабль и возвратиться в Англию.
– Но зачем, во имя всего святого?
– Вы сами знаете, – ответил Квинси. – Чтобы приветствовать моего настоящего отца, который вернулся к нам.
Пока он говорил, в борт корабля ударила очередная громадная волна, и нас всех сшибло с ног. Но прежде, еще когда Ваш сын произносил последние слова, я с невыразимым ужасом увидел, как глаза у него полыхнули страшным красным огнем [61] .
61
Здесь письмо обрывается. Дальнейшие события исключили всякую возможность его закончить.
31 января. По-прежнему лежу в постели, за мной ухаживают слуги, изредка меня навещает мистер Габриель Шон, и ни в чем мне нет утешения. Внутри меня растет что-то ужасное, точно знаю. Увеличивается в размерах. Наливается силой. Жаждет вырваться наружу.
Каждое слово, которое пишу, дается с трудом и болью. Перо в руке кажется страшно тяжелым. Зрение играет со мной шутки. Время снова стало скользким, текучим, и оно полно ловушек.
Должно быть, такие же чувства испытывали великие трагические герои к финальному акту: Гамлет, когда узнал о приближении Фортинбраса с армией; шотландский тан, когда заметил невероятное движение среди деревьев [62] . Теперь уже не повернуть, не убежать. Инерция влечет меня вперед, моя судьба предрешена, и мне надлежит просто произносить требуемые строки и стоять там, где велит режиссер. Как в былые времена, я чувствую присутствие своих зрителей по другую сторону занавеса. Чувствую их волнение и возбуждение, нарастающие по мере приближения развязки.
62
…шотландский тан, когда заметил невероятное движение среди деревьев. – Тан – исторический дворянский титул в Шотландии в Средние века. Здесь имеется в виду эпизод из финала «Макбета» У. Шекспира (акт V, сц. 5):
Я впал в сомненья и готов подумать, Что бес хитрил; он лжет правдоподобно. «Не знай тревог, пока Бирнамский лес Не двинется на Дунсинан». И лес Идет на Дунсинан.(Перев. М. Лозинского)
Боюсь, мой прощальный поклон будет не самым изящным, но он должен стать самым памятным. Лежа здесь одурманенный и слабый, оглядываясь на свои бесчисленные ошибки и подсчитывая свои сожаления, я нахожу некое подобие утешения лишь в одной мысли: меня не скоро забудут.
Дата неизвестна. Я снова с Джонатаном. Все вокруг другое. Мы в пышном, плодородном саду поразительной красоты, который я не узнаю и не помню.
Мы сидим одни на кованой скамье. Очень тепло (середина лета, не иначе), воздух наполнен ароматом английских цветов и дремотным, умиротворяющим жужжанием пчел. Все дышит блаженством и покоем. Все кажется чудесным и прекрасным. Джонатан берет мою руку и улыбается. Теперь я вижу, что он гораздо моложе, чем был совсем недавно. Я опускаю взгляд и обнаруживаю, что руки у меня гладкие, без единой морщинки – как в далеком прошлом, еще до Трансильвании и последующих событий, когда я была помощницей школьной учительницы, а Джонатан работал простым клерком в адвокатской конторе.
– Мина? – говорит он. – Мина, любимая?
Даже голос его звучит по-другому – ах, как я могла забыть? – полный доброты, радости и затаенной страсти. Ни следа раздражения и обиды, которые слышались в нем почти постоянно в последнее время.
– Да, милый? – У меня кружится голова от тихого восторга, от предвкушения совершенного счастья.
– Я спросил, моя дорогая, согласна ли ты стать моей женой.
– О боже, Джонатан, ничто не сделает меня счастливее.
Он порывисто подносит мои руки к губам и целует.
– Ах, любовь моя! Ах, моя дорогая!
Внезапно я отшатываюсь от него.
– Нет!
– Мина?
– Нет, – твердо повторяю я. – Все было не так. Сейчас все не так, как должно быть.
Джонатан понимающе улыбается.
– Ты имеешь в виду, что мы не должны быть одни в такой момент? Что с нами должен находиться какой-нибудь благорасположенный наставник?
– Н-нет… нет… я имела в виду другое…
– Мина. Пожалуйста. Не бойся. Ведь мы не одни. Он всегда рядом и наблюдает. Ну посмотри сама. Пожалуйста. Обернись.
Не сказав ни слова, я оборачиваюсь и вижу поодаль одинокую темную фигуру, постепенно материализующуюся из чего-то вроде столба тумана. Она обретает отчетливость и оказывается древним стариком во всем черном, с длинными белыми усами и выражением неизбывной злобы на лице.
В первый момент я не узнаю его. Затем – вспышка узнавания, я с ужасом понимаю, что происходит, и, не в силах сдержаться, испускаю дикий панический вопль…
Здесь я, все еще крича, очнулась от самого яркого кошмара в своей жизни. Задыхаясь, судорожно хватая ртом воздух, я далеко не сразу осознала окружающую действительность.