— Вот, возьмешь эти и походишь до завтра, — как уже о решенном деле, сказала я. А завтра вернешь. Не босиком же тебе идти. Октябрь уже начался. — Я посмотрела на большие часы, висящие на стене. — До конца урока еще двадцать минут, успеешь умыться в туалете и почистить брюки. Если по дороге кто из учителей спросит, скажи — я тебя отправила.

Паренек кивнул, все так же недоверчиво глядя на меня. Видимо, решил, что я его разыгрываю. И поделом мне, в общем-то. После общения с «Гитлером в юбке», как за глаза звали Вилену Марковну он вряд полагал, что от школьной учительницы можно ожидать чего-то хорошего… Да, видать, тут не со школотой нужно серьезную работу проводить, а с педсоставом.

— Они же… женские? — слабо попытался отказаться паренек.

— Не женские, а унисекс, — автоматически поправила я пионера.

— Чего?

— Их все носят, сейчас даже очень модно, — поправилась я, забыв, что разговариваю не со своим приятелем Максом, а с ребенком и мысленно обругав себя, что сказала лишнее. В СССР же секса не было. Еще подумает чего и родителям дома ляпнет… — Надевай, говорю.

Довольный мальчишка схватил ботинки и был таков. А я тем временем, заперев дверь и напустив на себя солидный вид, направилась в столовую. Есть хотелось ужасно. Авось успею запихать в себя хотя бы пару коржиков, пока не позвонит какая-нибудь очередная тетка из РОНО.

Спустившись на первый этаж в столовую, я нашарила мелочь в кармане, купила у улыбчивой дородной буфетчицы, стоящей за прилавком, коржик, треугольный пакет с молоком, стакан чаю и устроилась за ближайшим столом, радуясь тому, что могу перекусить в тишине и спокойствии. И правда было очень тихо. Только под потолком лениво жужжала фланирующая муха, да буфетчица звякала вилками и ложками, которые она усердно протирала полотенцем, и что-то тихонько напевала себе под нос: «Звенит январская вьюга».

Всего пару лет назад на экраны вышел фильм «Иван Васильевич меняет профессию», который впоследствии станет культовым. Цитаты из него моментально ушли в народ и стали, как это модно сейчас говорить, «мемами». Буквально сегодня утром, проходя по школе, я видела, как высокая эффектная старшеклассница недовольно бросила парню, вперившему в нее влюбленный взгляд:

— Что ты на меня смотришь? На мне узоров нет, и цветы не растут!

Где-то далеко в будущем, в 2025 году, тоже звенела январская вьюга, и мой любезный интеллигентный супруг, ругаясь на чем свет стоит, вызволял из снежного плена свой старенький «Солярис»… А сейчас на дворе — октябрь 1975 года. Минут через десять прозвенит звонок с урока, и скоро все этажи школы наводнит топот и гам, издаваемый тремя сотнями октябрят и пионеров.

Сейчас я им отчаянно завидовала. А что? Забот никаких. Встал, умылся, позавтракал — и в школу. Там друзья, подружки. Можно плеваться из трубочки жеваной бумагой, прятать «шпоры» в рукаве, рассказывать страшилки, скатывать у одноклассников домашку, писать записки красивым девочкам из класса, стрелять во дворе из рогатки, исправлять при помощи лезвия «Спутник» двойки в дневнике и вешать приятелю на спину при помощи синей изоленты записки вроде: «Пни меня», «Ищу невесту», «Помогите тупому учиться» и прочее…

Сейчас я будто ощущала себя в теле своей любезной приятельницы Катерины Михайловны, только что получившей новое назначение. Это сейчас она стала мудрее, хитрее и поняла, что главное в ее жизни — это семья и здоровье, и оставлять последнее на работе нет совершенно никакого смысла.

Если другая моя подруга — Софочка — была книжным человеком, очень начитанной и проницательной дамой, то Катерина Михайловна была сильна другой, простой, житейской мудростью. Где надо — она могла схитрить, где надо — поднажать, а на то, что никак не хотело получаться и не имело жизненно важного значения — и вовсе махнуть рукой. Но все это пришло позже, с опытом. А поначалу Катерина Михайловна, сидя над заполнением учебных планов, чуть не плакала. Вот и мне сейчас хотелось реветь…

Вокруг все было почти точно так же, как и в восьмидесятых, когда я приходила в эту школу в качестве ученицы Гали. Те же столы, только чуть поновее, и надписей на них чуть поменьше, всего две. Обе крайне нелестно характеризовали «химичку» Вилену Марковну.

Послюнявив палец, я попыталась оттереть надписи, но безуспешно, и махнула рукой. Пусть остается народное творчество. В конце концов, я с этими характеристиками нашей школьной ябеды была вполне согласна. Она в первый день моей работы уже успела подловить меня в коридоре и сообщить, что Карина Адамовна ходит на работу без лифчика и развращает подрастающее поколение. Я хотела было съязвить в ответ и сказать, что, скорее всего, ябеда просто завидует Карине Адамовне, обладательнице шикарного бюста третьего размера, поскольку саму ее старшеклассники, уже вошедшие в ту пору, когда надо интересоваться женщинами, презрительно прозвали «Нулевкой».

Однако я вовремя прикусила язык и сдержалась. В конце концов, завучу так себя вести не подобало.

На стенах столовой, покрашенных в знакомый голубой цвет, висели те же лозунги: «Хлеба к обеду в меру бери. Хлеб — драгоценность! Им не сори!», «У нас порядок такой: поел — убери за собой!», «Хлеб — всему голова». Честно говоря, я, еще будучи ученицей, никогда не понимала, почему в нашей ленинградской школе такое значение придавалось именно хлебу. Может, потому что город в свое время пережил блокаду? Вот в московской школе лозунги были чуть поприкольнее: «Вовремя за стол я сел, не спеша свой завтрак съел», «Поел, попил — и снова в путь!».