А теперь, получается, и Макс ко мне стал неравнодушен. И кажется, я поняла, откуда ноги растут. По собственной воле он вряд ли додумался бы обратить на меня внимание — развеселая холостяцкая жизнь его вполне устраивала. Видимо, добрейшей души соседка, души не чающая в великовозрастном холостяке, вознамерилась устроить его личную жизнь и сказала, чтобы он принарядился и пригласил куда-нибудь свою симпатичную гостью. То-то она меня на оладушки зазывала! Наверное, хотела завести извечную беседу о том, что «нехорошо женщине оставаться одной»…

Макс, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, продолжал ждать моего ответа. Я все так же продолжала стоять, в задумчивости закусив губу. Нет, лучше все-таки не наступать на прежние грабли. По себе знаю, что нет ничего более унизительного и неприятного, чем ходить во френдзоне, надеясь что тебя хоть когда-нибудь, да полюбят. Дружить можно только тогда, когда ни один из друзей не имеет на другого никаких матримониальных планов. А у внезапно ставшего романтичным Макса они явно имеются. Не просто же так он уже больше часа околачивается с букетом возле моего подъезда! Сходим в театр, потом — в кино, потом — погудим в «Сайгоне», а там, глядишь, мне снова придется оправдываться, почему я не могу стать хозяйкой в квартире, где пока главенствует пушистый кот Барон. Как бы поступить так, чтобы не обидеть доброго парня?

— Слушай, я бы с радостью, но не могу — в Москву уезжаю, прямо сейчас, — сказала я наконец, принимая букет. — А за цветочки спасибо, очень красивые, правда-правда!

— Ясно, — помрачнел Макс. — Ну хотя бы на Московский-то тебя проводить можно? А потом я в «Сайгон» двину, оттуда пешком совсем недалеко…

— Проводить можно, по-дружески, — подчеркнула я, чтобы не давать хорошему мужчине ложных надежд. — Если очень хочешь. Ты подожди, я цветы в вазу поставлю, окей?

— Окей, — также мрачно ответил Макс. — По-дружески, так по-дружески. Эх, видимо, судьба мне ходить в холостяках. Ты собирайся, а я пока покурю!

И он чиркнул зажигалкой.

— Заходи, Дашка! Елки-моталки, сколько же мы не виделись! Ты даже не представляешь, сколько всего было! Словами не передать, как я рада тебя видеть! Тапок нет, уж извини, Тимоха щенка притащил, он сгрыз последние. Я покричала, конечно, поругалась знатно, но не выкидывать же бедолагу на холод! У нас живет теперь. Смешной такой, ушки торчком стоят. И канарейку нашу боится до жути! У нас чисто, можешь просто разуться! Мой руки, проходи на кухню! Парни, парни! Але! Я с кем разговариваю? Да оставьте Вы мяч в покое! Хватит стучать! Я Вам сейчас Тасю на прогулку соберу! А мы с Дашей пообщаемся! И по дороге домой в молочную кухню зайдите обязательно! Артем, завтра можешь приглашать свою ненаглядную в гости! А сегодня матери поможешь.

— Хорошо, мам! — пробасил Артем и добавил, обращаясь к брату: — Тимоха, собирайся! Давай, в темпе вальса! Шевели батонами!

— Понял, не дурак! Одеваюсь, — раздался из комнаты голос второго брата.

Улыбнувшись и вдыхая запах свежеиспеченной шарлотки, я стянула плащ и разулась в прихожей квартиры, откуда когда-то зимой ушла в подавленном и очень расстроенном состоянии. Расстраиваться было из-за чего: вмиг постаревший Лидин муж Андрей тогда рассказал мне очень нехорошую новость — мать семейства исчезла без следа. А их дети — коренастый, веснушчатый Тимоша и высоченный, весь в мать, черноглазый красавец Артем — как-то сразу посерьезнели и повзрослели… Теперь некому было о них заботиться, приходилось все делать самим. А любимая супруга и мама, которую они так безуспешно пытались разыскать, показывая всем на улице ее фотографию, бродяжничала по холодному Ленинграду со странным свертком из тряпок в руках… Не помогла тогда даже доблестная советская милиция…

Однако теперь все вокруг выглядело так, будто бы и не было никогда тех печальных событий. Квартира сияла чистотой и ухоженностью, в прихожей стояла коляска, на стене комнаты — Тимошины грамоты «За успехи в учебе» и медали Артема — тот всерьез занимался хоккеем и влегкую обыгрывал отца, тоже заядлого хоккеиста.

— Дорогу молодым! — ничуть не обидевшись, говорил Андрей после каждого проигрыша в «коробке» у дома. Хоть и он и поругивал иногда старшего сына за незначительные проступки, однако втайне очень им гордился.

Радуясь, что все вернулось на круги своя, и не без моего скромного участия, я прошла на кухню. Она сильно преобразилась с тех пор, когда я была там в последний раз. Вместо скромного обеденного стола с клеенкой стоял другой, новехонький, круглый, покрытый цветастой скатертью. Обои тоже были новыми. На полу лежал симпатичный половичок, а в углу тарахтел холодильник, правда, тот же самый. Ничего особенного — обычная кухня советской семьи. Но если раньше там было едва ли теплее, чем в холодильнике «Саратов», то теперь от всей обстановки так и веяло уютом и расслабленностью. Она будто говорила: «Все у нас хорошо, мы любим друг друга и рады гостям!».

Тем временем Лида уже вынесла мне малышку познакомиться. Хоть у меня и не было своих детей, но я, как и всякая женщина, невольно умилилась, разглядывая эти крошечные ручки-пальчики. Трудно, конечно, было сказать, на кого больше она похожа, но, судя по проницательному и строгому взгляду ее иссиня-черных маленьких глазок, кажется, эта красотка лет через восемнадцать-двадцать сведет с ума большинство московских парней…

— Моя копия, правда? — проследив мой взгляд, сказала Лида. Она отдала уже одетую в комбинезончик дочку сыновьям и, нарезая шарлотку и заваривая чай, добавила: — Скатерть классная, да? Верунчик мне прислала из Ленинграда. ДЛТ у Вас там какой-то вроде есть, там, говорит, купила. Отличная вещица, и в интерьер вписывается! Вера, кстати, уже названивала тут, поделилась радостной новостью. Значит, вы теперь снова соседки?