— Прямо сейчас пойдешь стричься, поганец ты эдакий, иначе я тебе…

Что именно было бы иначе, так никто и не узнал. Костик, крайне экономно расходующий драгоценный клей, намазал с утра совсем чуть-чуть, и ухо, конечно же, оторвалось.

— Костя, Костя… — укоризненно сказала я, едва сдерживая улыбку. Теперь я окончательно убедилась, кем был этот доходяга. Рядом с удивительно похожим на него, только родившимся спустя десять лет, тощим и нескладным, но таким родным мужчиной, я засыпала теперь каждую ночь, правда, в той, другой жизни. В чем-в чем, а уж в отсутствии чувства юмора Константина Петровича, моего любимого свекра, обвинить было нельзя.

Еще одна неделя моей работы в качестве заведующего учебной частью ленинградской школы прошла на удивление спокойно. Директора школы по-прежнему не было на месте — застрял в Москве на каком-то симпозиуме. Медсестра Томочка, увидев ворвавшуюся в санчасть «химичку» Вилену Марковну, дико вращающую глазами и что-то бормочущую про ухо в руках, моментально усадила ту на кушетку и насильно влила успокоительное. Ей было не привыкать. За пятнадцать лет нашей Томочке чего только не приходилось делать, помимо уколов пионерам согласно графику прививок: и рыдающего грузного директора, которому третьеклассники подложили дымовуху под дверь, успокаивать, и школоте вывихнутые пальцы вправлять, и выпускников, у которых от чрезмерной нагрузки во время выпускных экзаменов ехала крыша, приводить в чувство… Так что рассказ Вилены Марковны про оторванное ухо школьная медсестра выслушала совершенно спокойно и не приняла всерьез. Она накапала бедолаге успокоительного, посоветовала выпить на ночь чаю с ромашкой и отправила восвояси.

В тот же вечер «химичка» с понурым видом, ссутулившись еще больше, пришла ко мне в кабинет и боязливо положила на мой стол какую-то бумажку, на которой аккуратным каллиграфическим почерком было что-то написано.

— Что это? — равнодушно спросила я, поднимая голову от кипы документов, которые мне кровь из носа нужно было подготовить к восемнадцати часам. В РОНО ожидали итоговую версию сценария праздника, приуроченного к 7 ноября. — Отпуск Вам пока не положен, четверть в самом разгаре. Дождитесь каникул. А летом все вместе в отпуска пойдем.

— Заявление на увольнение я написала тут, — шмыгая носом, пробормотала Вилена Марковна. — Я в отделение сейчас пойду, явку с повинной писать… А этот… он в больнице?

— Этого зовут Костя, а фамилия его — Заболотный, — спокойно сказала я, отодвигая заявление обратно на край стола. Я решила не мучать больше «химичку». Да и терять преподавателя химии в самом начале учебного года — такое себе. Вилена Марковна, конечно, обладала массой недостатков, но с преподаванием своего предмета справлялась. — Так мальчика впредь и зовите, а не «этот». Можете по имени, можете по фамилии, как Вам удобно. Но, пожалуйста, без «поганцев», «лодырей» и прочего. Идите-ка домой, чайку попейте, успокойтесь. А завтра у Вас, кажется, несколько контрольных?

Я хотела еще добавить что-то вроде: «Не позорьте гордое звание советского учителя!», но решила, что будет как-то уж совсем чересчур пафосно.

— А этот… Костя? — продолжала допытываться ничего не понимающая Вилена Марковна, глядя на меня выпученными рыбьими глазами.

— Да все в порядке с Вашим Костей, до свадьбы заживет, — я устало потянулась за столом и решила наконец раскрыть правду. А то, чего доброго, мучающаяся угрызениями совести «химичка» и взаправду пойдет в отделение милиции писать бумагу о том, как оторвала ухо восьмикласснику. Даже жаль ее стало. Представляю, какие были бы лица у сотрудников местного РУВД. Скорее всего, прямиком позвонили бы в больницу имени Скворцова-Степанова на Удельную. — У него уши с детства отморожены. Слышит хорошо, но раковины пришлось удалить. Волосы длинные он носит, чтобы незаметно было. Ему отец в подарок протезы ушные привез. Они заграничные, на суровые старорежимные методы воспитания не рассчитаны. Вот и оторвалось ушко у парня ненароком. Поэтому Вы впредь учеников за уши лучше не хватайте. И за остальные части тела тоже. А то клея на всех не напасешься… — я изо всех сил старалась перевести произошедшее в шутку.

— А… оно… как это? — облегченно залепетала химичка. — Мне… это… куда?

— Домой, — повторила я, закрывая папку с документами и вставая из-за стола. — Домой, Вилена Марковна. Ужинать и отдыхать. Посмотрите телевизор, почитайте книжку… Да не переживайте Вы так, все нормально. Но если я еще узнаю про Ваше рукоприкладство — спуску не дам.

Обрадованная «химичка» закивала, не веря своим ушам, пробормотала: «Конечно, конечно!», пулей вылетела из кабинета и понеслась по коридору домой, обрадованная, что все благополучно разрешилось. Я услышала только цоканье ее высоких каблуков.

Несмотря на то, что я строго-настрого запретила ученикам восьмого «Б» выносить сор из избы, история с ушами моментально разнеслась по всей школе. И неудивительно: ребятня способна при желании разузнать все, что угодно. Тихий, неприметный и совершенно никому не известный Костик Заболотный, проводящий все перемены в обнимку с книжкой на подоконнике в школьном коридоре, в одночасье стал героем, школьной легендой.

Поначалу я хотела было поругать восьмиклассников за излишнюю болтливость, но позже, поразмыслив, решила, что нет худа без добра. Благодаря конфузу с ухом хулиганские выходки в школе практически прекратились. Мальчишкам было больше не интересно лупить друг друга портфелями и плеваться через пустые ручки жеваной бумагой. Даже наклейки «Ищу жену» на спинах учеников встречались все реже. Матримониальные планы, кажется, на время были позабыты.

Вся ребятня, от мала до велика, теперь не дралась на переменах, а приходила в восьмой «Б», чтобы посмотреть на Костины удивительные протезы. Особо смелые просили даже потрогать искусственные уши, и Костик милостиво разрешал это сделать особо вежливым и настойчивым.

А еще ребятня моментально придумала новую шутку. Так, когда наш школьный завхоз — пожилая сухонькая Нина Семеновна для острастки грозила какому-нибудь проштрафившемуся пионеру, тот тут же прикрывал уши и вопил:

— Не надо, пожалуйста! У меня протезы! Оторвете еще!