Я ждала, что Лиобронд скажет, что ему нет дела до других людей и этой планеты. Но вместо этого он обратился к Алис, которая в это время разливала чай по кружкам.

— Как думаешь, мне стоит согласиться?

Алис отложила чайник, потому что дальнейшие слова сопровождались насыщенной жестикуляцией.

— Конечно, папа, соглашайся! Ты же станешь героем, увидишь мир. Потом вернешься и все мне подробно расскажешь. И я смогу на вершине всем говорить: «мой папа путешествовал на восток, он встречал королей и королев, сражался со злом и спасал мир»!

Ее голос был так наполнен вдохновением и энтузиазмом, что любой бы от этих слов наполнился энергией, которой бы хватило, чтобы повернуть землю вспять. Но Лиобронду этого хватило лишь на слабую улыбку.

— Но что будет с тобой? Меня долго не будет, а ты останешься одна.

— На вершине горы обо мне позаботятся. Да и за хозяйством я смогу присмотреть, — Алис ничуть не пугало то, что она останется в этом доме одна.

— А… если я вдруг не вернусь? — он посмотрел на Риливикуса. — Ведь я могу и погибнуть, так ведь?

Риливикус застыл, не зная, лучше солгать или сказать, как есть.

— Да, погибнуть может любой из нас, — все-таки сказал честно древний.

— Ты не умрешь, — качнула головой Алис, положив отцу руку на плечо. — Не думай об этом. Это путешествие, напротив, сделает тебя живым.

— Не знаю… — Лиобронд с недоверием смотрел на нас. Но скорее он не верил себе, что хоть что-то в этой жизни способно вернуть его к жизни. — А что ты думаешь об этих людях, Алис? Точнее древних.

— Я думаю, их намерения чисты, — ответила Алис, улыбаясь.

Лиобронд еще некоторое время задумчиво смотрел на дочь, потом сделал глоток чая и тяжело вздохнул.

— Ладно. Я соглашусь отправиться с вами. Но чем раньше я смогу вернуться домой, тем лучше.

Риливикус пообещал, что сделает все возможное, чтобы приблизить день возвращения. Лиобронд отправился собирать вещи в дом, а мы остались пить чай и общаться с Алис. Она оказалась не по годам умной и проницательной девочкой. Оглянувшись на дом, та прямо сказала нам:

— Это путешествие может заставить его снова стать тем человеком, каким он был до смерти мамы. Поверьте, он был совсем другим человеком. Я хочу, чтобы он снова мог быть счастливым.

Она поведала нам, что до смерти своей жены, Лиобронд часто делился со своей семьей мечтами о том, как они втроем отправятся в путешествие. Он хотел этого с самого детства, это подтверждали все его рассказы о попытках в детстве научиться определять сторону света по звездам и по мху. Я смотрела на эту девочку, и думала, как и многие в нашем отряде, что не могу подвести ее. Теперь, среди прочего, мне хотелось, чтобы Лиобронд в конце концов вернулся к дочери, и на его лице, впервые за эти долгие месяцы появилась в глазах улыбка.

Потом из дверей дома вышел совсем другой человек, и если бы не та же вселенская грусть в серых глазах, то я бы и не узнала Лиобронда. Он сбрил бороду и отрезал волосы, и теперь мы заметили, что у него крупный нос, круглое лицо и ямочка на подбородке, которая, наверняка, добавляла ему привлекательности в молодости, но сейчас терялась на фоне осунувшихся черт лица и бледной кожи. Так же он надел удобную одежду и более менее целую обувь. И хорошо, иначе до Лигнесы он бы скорее добрался босиком, чем в тех обносках. При себе мужчина имел небольшую сумку, в которой уместился весь его скарб.

Он еще долго прощался с дочерью, раздавал ей указания, и пару раз был близок к тому, чтобы всех послать и вернуться в дом и не выходить из комнаты месяц. Но, все-таки, мужчина пересилил себя, и, поцеловав в макушку Алис, он сказал дочери:

— Если я не вернусь, не выходи замуж за гарпий.

Алис только рассмеялась.

К вечеру того дня громадная гора осталась за нашими плечами. До нашего главного испытания оставалась только одна встреча. Ануир, еще сам того не зная, ждал нас.

Аквилегия без конца думала о предстоящей встрече с Сабриной Лариант, сестрой своего благоверного. Ей «посчастливилось» общаться с этой женщиной один лишь раз, на собственной свадьбе, и дама эта оказала непоправимое впечатление.

Наглая зазноба, высокая и широкая, как шкаф, в котором хранят фарфоровую посуду, своим присутствием могла занять пол комнаты за счет своих пышных и безвкусных юбок из дорогущих тканей. Ее лошадиное лицо могло бы попасть на герб какой-нибудь семьи, занимающейся разведением верховых животных. Глядя в ее сиреневые, как у феи глазки, непроизвольно думаешь о клубничном пироге, оставленном на весь день на солнечном пекле.