— Я подарил его Айрин, — выдавил он из себя и осторожно посмотрел на Хеленикуса. Он ожидал увидеть злобу, но вместо этого заметил изумление и намек на улыбку.

— Вот как? Обсудим это как-нибудь в другой раз. Присядь.

Эшер послушно сел на стул, отодвинутый от стола. Хеленикус сел напротив. Поставил шкатулку на стол между ними. Эшер лучше мог разглядеть узоры. Они напоминали ветви деревьев и дубовые листья.

— Алинария уже поведала тебе правду о твоих родителях? — Эшер кивнул, и шаман продолжил. — Это хорошо. Надеюсь, ты не злишься на своего отца? Да, он поступил плохо по отношению к тебе. Даже то, что ты наполовину человек, не делает тебя хуже. В горе он сам забыл, что некогда любил человека. Но смерть Нессарии разбила сердце Алварикуса, — Хеленикус глубоко вздохнул и прикрыл глаза. — Он разочаровался в любви, был озлоблен на весь мир. А его отец еще подлил масла в огонь. И никто в племени не мог поговорить с Алварикусом, переубедить его, остудить его пыл. Даже я. Признаться, мне стыдно, что я не встал на твою сторону. Мне стоило решиться на то, что сделала Алинария. Только у нее одной хватило смелости пойти против вождя. А после мы все были расколоты.

Голос Хеленикуса был полон горечи. Эшер хотел сказать, что не сердится ни на старого шамана, ни на кого-либо еще, но слова застряли в горле.

— Когда говорят, что древние — большая семья, то говорят правильно. В тот день, когда трое наших покинули клан, каждый член племени почувствовал боль, словно собственноручно убил своего любимого члена семьи. И после этого наш клан развалился навсегда. Я смог удержать половину, а остальные разошлись по всей земле мифов.

Он положил руку на шкатулку.

— Нессария была прекрасным человеком, с ней в нашем племени каждый день светило солнце. Она стала нам так дорога, что мы назвали ее семейным именем, добавив окончание. И вместе с ее смертью мы все надолго потеряли очень ценное качество — мы разучились улыбаться и любить. Есть легенда, что чувства вождя древних передаются каждому члену племени. В те дни каждый из нас почувствовал себя более ожесточенным. Но я думаю, что мы это выдумали, чтобы скрепить собственное разбитое сердце. Однако хватит о грустном, — он улыбнулся, глядя Эшеру в глаза. — Прошли годы, и мы снова увидели свет. И теперь появился ты. И хоть трудные времена вернули тебя домой, но я надеюсь, что это к лучшему. Хочу верить, что ты обретешь здесь свой дом. Если захочешь остаться, конечно.

Эшер повел плечом. Ему не хотелось обижать шамана, но он еще не ощущал, что вернулся домой. Скорее его не отпускало чувство, что он чужой среди своих.

— Рано об этом думать. Нам нужно что-то придумать с камнями, а там видно будет.

— Да, мальчик, ты прав, — согласился шаман, а затем взглянул на шкатулку. — Теперь позволь мне передать то, что принадлежит тебе по праву. Двадцать пять лет я хранил эти вещи, веря, что когда-нибудь снова встречу тебя. И вот, когда этот день настал, я возвращаю тебе то, что принадлежало твоей матери.

Эшер замер, глядя на шкатулку. Ему одновременно хотелось открыть ее, и при этом он боялся увидеть старые вещи, принадлежащие женщине, которую он никогда не знал. Женщине, которая дала ему жизнь. Он мог ее любить, если бы жизнь сложилась иначе, и быть ею любимым.

— Можешь открыть ее, когда будешь готов, — понимающе сказал Хеленикус, пододвигая шкатулку ближе. — Я просто хочу, чтобы это было у тебя.

Эшер кивнул и взял шкатулку в руки. В уме вертелось странная мысль, что стоит ему открыть эту шкатулку, как чувства внутри него взорвутся. Он увидит вещи, в котором заключено прошлое без будущего. Вещи, которые покоились во тьме четверть века. Предметы, в которых заключена вся душа и суть Нессы Лойран.

— А что случилось потом? — спросил Эшер, не отдавая отчета тому, как изменился его голос. Тот стал глухим, будто исходил из пустого сосуда. — После того, как раскололось племя? Алинария говорила, что отец умер…

Эшер опустил глаза на шкатулку, чтобы не видеть сочувствие в глазах Хеленикуса.

— После раскола я его не видел много-много лет. Он ушел вглубь леса с остатками нашего клана, пытаясь вычеркнуть свое прошлое, начать жизнь с чистого листа. Четырнадцать лет после раскола до нас дошла весть, что Алварикус погиб из-за несчастного случая на охоте. Он победил свирепого зверя, который напал на племя, но тот успел его укусить и заразил какой-то неприятной болезнью. Никакая магия и травы не смогли излечить его. На церемонии, на которую нас пригласили, я слышал, что он сам не особо и пытался вылечиться. Выливал мази, до последнего скрывал боль.

— Он хотел умереть… — кивнул Эшер, поражаясь, с каким спокойствием говорит это. Хеленикус удивленно посмотрел на юношу перед собой. В этот миг он узнал Алварикуса. Синие стеклянные глаза, опущенные уголки губ. Почему-то именно в горечи сын больше всего походил на отца. Хеленикус не мог знать, но предположил, что в минуты счастья Эшер похож на Нассарию. Шаман не ошибался.

— Хотел ли Алварикус умереть? Не могу сказать. Знаю лишь, что жизнь бывает довольно сурова ко всем нам. Но теперь, надеюсь, что ты обретешь тут то, что должно было быть с тобою всегда. Дом и семью. Не думай, что мы не примем тебя, дескать ты лишь наполовину принадлежишь к древним. Это чепуха. Проклятья дуан-расо не существует, а если иначе, то пускай Элипсона заберет мою жизнь в эту же секунду!

Голос Хеленикуса вихрем прошелся по пустому залу. Чуть колыхнулись огоньки свечей, и Эшер вздрогнул от холода мурашек, пробежавших по его телу. Но Хеленикус сидел перед ним живой и здоровый и в это мгновение, и после. Эшеру была ближе по вере богиня людей Титания, чем Элипсона, но в этот миг в его сознании ярко горело, что за такие громкие слова Хеленикус действительно мог бы поплатиться.

— Видишь, Эшер, я жив, — улыбнулся Хеленикус.

— Но дело не только в проклятье, — неуверенно сказал Эшер. — Примут ли меня, помня о том, что сделал мой отец?… И вообще. Я так мало знаю о древних. Найду ли я здесь свое место?