— Уходи, Синицына, — попросил он, тяжело вздохнув. — Все равно весь кайф сломала.

— Я одного тебя здесь не оставлю, — возразила Вика.

— Не надо меня снова спасать, спасай себя. Тебе есть о ком заботиться, вот и езжай к ним.

Он побледнел еще сильнее, шагнул к лестнице, вцепился в перила обеими руками. Вика не раздумывая бросилась следом — ей так ясно представилось, как, добравшись до верха, он перегнется через столбики балясин и свалится прямиком на кафельный пол, что она решила ни в коем случае этого не допустить.

— Отвали, Вика, — огрызнулся он и стряхнул с себя ее руки. — Мне нужно умыться.

— Я провожу.

Сил на споры у него, видимо, не осталось. Поддерживая его под локоть, Вика не без усилия забралась наверх и села на верхнюю ступень, совсем как прошлой ночью. Макс, покачиваясь, исчез за дверью в душевую. Хлынула вода из крана в умывальнике. Следом раздался натужный грудной кашель. Вика низко опустила голову, стараясь дышать ровно и не слушать, как Макса рвет. Она силой выталкивала свою лодку из бурного русла в спокойные воды, где Машка прижималась к ней по ночам, где Федя дарил ей сложенную из бумаги лягушку, где они с отцом сидели на берегу озера, и он ласково гладил ее по голове, а она плакала, плакала навзрыд от материнской беспощадности. Но все проплывающие мимо ветки воспоминаний обламывались, едва она прикасалась к ним, и ее несло ниже и кидало на самые острые камни реальности.

Четверть часа спустя дверь за спиной снова хлопнула. Макс с посиневшими губами присел рядом и устало склонил голову Вике на плечо.

— Ты все еще здесь, — заметил он.

— Да.

Вика хотела бы уйти, пожалуй, даже сильнее всего она хотела именно уйти и не возвращаться, но не могла. И на собственный вопрос, почему, знала ответ, но не собиралась его озвучивать.

— Вик, ты что, влюбилась в меня? — устало спросил Макс.

— Наверное, — отозвалась Вика, чувствуя, как горячий шип входит в мягкую ткань сердца и выпускает скопившийся там гной. — Это что-то меняет?

— Да нет, — он распрямился, откинулся назад на вытянутых руках. — Я-то Лизку люблю. И больше никого.

Ничего нового он не сказал, но Вика все равно вздрогнула. Зачем она остается здесь? Какое ей дело, что будет с ним к утру? У него своя семья, и пусть она почти разорвана, как флаг при артиллерийском сражении, но лоскуты можно сшить. А Вика что? Заплатка, да и только.

— Ты сама во всем виновата, — продолжил Макс выпуская слова в черноту потолка. — Не нужно было меня спасать. Но ты разве спрашиваешь? Нет, лезешь на рожон, решаешь за других. А потом сама же обижаешься, когда с тобой так же поступают. Зачем деньги вернула? Я их не на твою хорошую жизнь переводил, а для ребенка. Но нет, ты и тут решила за нее.

— Я не продаюсь, — упрямо ответила Вика, у которой пылали щеки и в груди за ребрами. — По крайней мере, у тебя столько нет.

— Так вот как ты это восприняла? — он, кажется, искренне удивился. — Нет, Вика, прости, но ты ошиблась. Я трахнул тебя абсолютно бесплатно, из альтруистических соображений.

Вика вскочила, посмотрела на него сверху-вниз: бледное пятно лица плавало в полумраке, в глазах читалась ядовитая насмешка. Его все еще колотило, и пот собирался в резких выемках ключиц, но взгляд из размякшего воска вновь обратился твердостью гранита. Он приказывал: убирайся, ты больше здесь не нужна.

И она послушалась. Послушалась, потому что поняла — если выживет он, погибнет она. Потому что он и в самом деле серпантин — чуть зазеваешься, поверишь, что обрыв укреплен и надежен, как тут же полетишь в пропасть, а мир будет вращаться, становясь с ног на голову.

Вика спустилась по лестнице, чувствуя на себе взгляд. Надела калоши и ватник, окинула себя взглядом в зеркале — чучело, выставляй на огороде, никто не приблизится. Из альтруизма, тут он честен. Такую — только так. И дело не в том, кого она любит, а кого презирает. Дело все в том, что никто не любит ее, кроме тех, кому уже нечего терять.

— Вик, — настиг ее в дверях слабый отголосок Максовой самоуверенности. — Прости. Не уходи, пожалуйста. Мне страшно.

Но Вика больше ему не верила. Все эти манипуляции, грязные и жестокие, вся его ложь, с которой началось ее путешествие в мир мертвых душ, — они больше не трогали ее сердце. Да и что может тронуть камень? Разве что удар молнии.

Консьерж взглянул на нее сонными глазами, но промолчал. Вика чуть ни бегом припустила дальше от дома, от Макса, от правды. Слезы убегали по вискам, тело под курткой пылало, легкие рвало от морозного воздуха. На набережной Вика выбилась из сил — колющая боль в боку стала нестерпимой. Она добралась до роскошного моста с витиеватым парапетом из черненого чугуна. Остановилась под слабо тлеющим фонарем в раздумьях. Мимо редко проскальзывали машины, слепя ближним светом. Вода тяжелыми складками серебрилась далеко внизу. Прыгнешь — и навсегда сроднишься с ней. Только прыгни. Только решись.

Вика отлепила примерзшие к чугуну ладони и снова бросилась бежать — впереди у первого грязно-зеленого дома остановилась полупустая маршрутка. Водитель наскреб семь рублей сдачи из пластикового лоточка возле сидения. Вика села на заднее сидение. Куда повезет ее этот удивительно бодрый смуглый человек, она не представляла, но понимала одно — лишь бы подальше от Макса.

Телефон напомнил о себе короткой вибрацией. Вика продолжала смотреть, как за окном проплывают призраки домов, углами и балконами попадающие в свет фонарей. В урне ковырялся нечесаный бездомный, за ним волочился раздолбанный чемодан на колесиках, из которого свисали разноцветные языки рубашек, курток и штанов. Еще одна вибрация. Мужчина пошатываясь брел вдоль обочины, то и дело опасно кренясь к проезжей части. На третий раз Вика повернула телефон к себе экраном.