— Случай с вашей женой ставит врачей в тупик, — сказал он прямо. — Однако современная медициная, несмотря на то, что с каждым годом развивается все сильнее, не может дать ответы на все вопросы. Человеческое тело, как и космос, или океан, хоть и изучено, но очень мало. Главную загадку составляет мозг. Он обследован лишь на девяносто пять процентов.

— Что вы хотите сказать?

— Когда я учился на врача, некоторое время практиковался и стажировался в странах Альянса. В общем-то в Чехии и Австрии, но довелось побывать и в Японии. Там я услышал лекцию от одного японского доктора, какого-то кандидата наук, что во время Второй мировой войны немцы во время пыток создали препарат, блокирующий определенную часть мозга. Эта часть отвечает за работу других органов, в том числе и легких. Если заблокирован мозг...

— Не работают и легкие, а значит, она не может дышать...

— Верно.

— Что мне делать, доктор? И где она могла заразится?

Врач покачал головой.

— Это лишь история того доктора, Константин. Неизвестно, правда ли был разработан такой препарат, но, насколько мне известно, в древней японской медицине, в частности у буддистов, есть ответы и на вопросы того, можно ли снять блокировку с мозга. Другое дело, что добраться сейчас до Японии, получить туда визу и остальное...

— Стоит дороже, чем купить особняк в НРГ, — на выдохе закончил я.

— Верно. Что касательно того, где она могла заразиться, если мое предположение, а это лишь мое предположение — верно, я не знаю. В любом случае, двери нашей больницы всегда для вас открыты. Поищите информацию об этом в интернете. Думаю, должно что-то быть.

— Спасибо, доктор.

— Всего доброго, Константин. Удачи вам в поисках.

...потому получается, что каждый, рожденный в государстве, обязан ему верой и правдой. Однако вера и правда не даются стране просто так — это работает только в обе стороны. Если государство не заботится о человеке, с чего бы ему заботится о государстве?

Отец Тимофей, священник одной из церквей в Молодечно

Я смотрел, как медленно двигались облака над Сицилией. Впрочем, в действительности они двигались отнюдь не медленно: стоило лишь вперить в них взгляд, как можно было заметить, что они несутся гораздо быстрее, чем могло показаться сначала. Они были иссиня-темного цвета, закат не так давно сгорел, и небо на том участке выглядело как аккуратное, но неустанно гаснущее пламя. Такие закаты, закаты поздней весны и начального лета, на войне казались чем-то абсолютно печальным и красивым — однако, откиньте меня лет на десять назад, во времена, когда я был еще ребенком, и этот закат приносил бы совсем иные эмоции. Он являлся бы самым прекрасным явлением, какое только можно наблюдать в этой жизни. Впрочем, это, пожалуй, было вполне логично.

Вспомнив, что мы находимся на вражеской территории, я отошел от окна и повернулся к своим. Все были здесь: Ветрогон, Хорнет, Петрович, Рокки, Вереск. Была здесь и Альва, девушка, вытащившая нас из плена в Норвегии. Сейчас она сидела, поджав под себя ноги и что-то рисовала в маленьком блокноте. На некоторое мгновение я задумался, подумав, какая странная штука жизнь. Вот Альва вытащила нас из подземелья, возможно, в корне изменив наши судьбы, а ее было так мало в этой истории, что я даже не помню, вспоминал ли хоть раз ее имя. Тем не менее, теперь она снова была здесь. Девушка с нашей последней встречи успела улучшить свой русский: теперь она понимала нас и вовсе отлично, хотя акцент, конечно, никуда не девался, тем более ее. Северные языки имели достаточно грубое, как мне казалось, звучание. Впрочем, не такое грубое, как немецкий.

Мы расположились в небольшом домике неподалеку от одной из итальянских деревушек. Он стоял на краю огромного поля, не сильно близко, но не очень далеко от дороги, на которой в течении целого дня, что мы здесь провели, никто так и не появился. В домике, очевидно, планировали сделать ремонт: уже были поставлены новые окна, кое-как сделаны полы, но работы предстояло еще очень и очень много. Было ясно, что дом этот только строился, потому большая часть здания была не готова. А еще всюду лежало сено, в котором мы разместились. В сене было тепло.

— Если мы пролежим здесь еще несколько часов, — сказал Хорнет, у которого наружу торчала только голова, — то я усну и точно не проснусь. Так мягко и тепло мне еще нигде не было.

— Говоришь так, будто сейчас на улице минус десять, — Вереск хмыкнул, держа в руках свою снайперскую винтовку.

— А в душе — холод и мороз...

— Началось, — буркнул Петрович.

Хорнет отмахнулся, подняв тем самым из сена маленький холмик. С тех пор, как к бойцу вернулся голос, он снова стал шутить, хотя и не так часто, как раньше.

— План все помнят? — спросил Ветрогон. Большую часть времени, то есть весь неполный день, что мы находились на Сицилии, капитан молчал.

План помнили все.

— Хорошо. Потому что пришло самое время его повторить, если вы не хотите, чтобы Мейгбун снова ушел живым. В этот раз расправиться с ним нужно окончательно.

Все были с ним согласны. Правда план, несмотря на его, хотелось бы, счастливый итог, все равно был достаточно сложным. Все должно было быть секунда в секунду.

И дело обстояло так.