Но это все так, фантазии. Если серьезно, Влад понимал, что не посмеет бросить дело, которое никто кроме него сделать не сможет. А если он не сделает, то подведет сотни людей. Тем более, что он сам в это вписался. «Раз слово дал — держи» — прозвучал в голове голос Деда Мороза из старого мультика. Только там — мальчику Ване нужно было всего лишь спеть. А вот мальчику Владу, который знаком с Навью от силы месяц, нужно переть пешком к черту на рога. Разочаруется ли в нем Дед Мороз, если он объявится через час на пороге города и скажет «Не, ребят, я передумал, мутная какая-то затея»? Как минимум зажмет шоколадку.

Но если еще серьезнее и честнее, хоть Влад и отрицал это, но его подстегивало собственное любопытство. Он всю жизнь будет жалеть если, имея возможность и повод, так и не посмотрит на Змея. Ведь побывать в Нави, мире, который ломает все возможные законы физики и логики самим своим существованием, и не увидеть воочию создание, обронившее такую чешуйку — это все равно, что проехать через всю страну в палеонтологический музей и не посмотреть на тираннозавра.

Эта причина была хоть и нелепой, но самой сильной. Влад и сам не понимал, почему, будучи полнейшим скептиком, так отчаянно тянулся ко всяким чудесам. Но именно этой своей слабости было отказать даже еще труднее, чем совести. А аппетит у этой слабости постоянно рос. Кентавры с русалками ему уже примелькались. И вот он уже и выперся в ночь под открытое небо к пересмешникам.

Горизонт со стороны озера чуть заалел, радуя глаз, привыкший к темноте и серости города, свежим небесным цветом. А когда пересмешники резко отделились от темных туч тысячами светлых животов, у Влада от восторга шерсть на загривке встопорщилась. Долгожданная, живая заря словно обличила зло, и, прогоняя страшную ночь, неспешно поглощала бурое марево над догорающим дворцом.

***

Гарья мрачно смотрела на отдаляющийся город. Красные животы копченых туч над Змееградом отражались рваными мазками на черных волнах Ледяного озера. Озерный ветер не развеивал запах дыма, а смешался с ним в тошнотворную взвесь. Отвар Хафёна снял сильную боль, но от запаха, постоянного покачивания лодки и непроходящей тревоги крутило в животе. Гарья не могла поверить, что пережила ночь и оказалась здесь, в лодке среди навьих тварей, укутанная пледом делит дождевик с русалкой. Она чувствовала себя не в своей тарелке среди всех этих существ, точнее — у них на тарелке. Наверняка они тоже не в восторге плыть в одной лодке с ней, бывшей княжной и невестой их врага. Это сейчас они усталые и раненые, поэтому не реагируют. А потом? Съедят? Или сначала поглумятся?

Что ж, она другого и не заслужила. Как и быть княжной. Пока в городе был в огне, а горожане в панике, она пряталась в комнате и делал то, что ей диктовала ситуация. Особенно, когда брат пришел за ней. Она на радостях мгновенно приняла новые правила игры: теперь Север — большой и сильный, а она — маленькая беспомощная девочка. Он, как положено взрослым в чрезвычайной ситуации, забыл про все их разногласия и просто делал что нужно. А потом так же легко забыл про ее существование, когда только "сплавил" под заботу Враны. Казалось, он перечеркнул всю их историю и нашел для себя что-то более важное и интересное.

Узнать, что это, Гарья не надеялась. Особенно после того как он вернулся и арены, естественно без Марийки, но с видом человека узнавшего страшную тайну. Мрачный и бледный, он ни с кем словом не обмолвился и даже не возражал, когда Врана заставила его переодеться в сухое, (Гарья вернула кафтан, получив вместо него от Гарьи дубленку), а потом сунула ему кружку с Хафёновым отваром. Север выпил его до дна, не поморщившись, и отправился к лодке.

Он сейчас сидел в самом конце ладьи на чьих-то вещах лицом ко всем. Гарья бросала на него короткий взгляд через других пассажиров. Но он за весь путь так и не поднял глаз, хотя явно не спал — смотрел в никуда.

Гарья не совсем понимала, почему он так убивался по Марийке. Ее гибель это бесспорно большая трагедия, как и все предыдущие жертвы. Но он переживал так, будто у них была любовь до гроба. Его столько лет где-то носило, когда он успел так к ней привязаться? Или это нормальное человеческое чувство, которое таким как Гарья никогда не постичь. Для нее смерть Марийки — это не столько разлука с близким человеком, сколько горькая, напрасная жертва — тяжелый груз на совести переполненной ошибками как эта лодка.

Врана заметила ее задумчивое напряжение и крепче обняла ее за плечи. Сидевший напротив Хафён о чем-то вспомнил, полез в сумку, достал кожух и вынул из него закупоренную пробирку с плотным дымом внутри. Он протянул одну Гарье и жестом показал: встряхни. Девушка легонько стукнула стекляшку о ладонь, как в бубен. Дым резко исчез, и внутри ярко вспыхнуло жар-птичье перо. Гарья от неожиданности чуть не выронила пробирку. Остальные пассажиры заинтересованно выглядывали из-под плащей, хмыкали и переговаривались.

Даже Север рефлекторно покосился на яркий предмет, не светящий, но выделяющийся в темноте. Врана подловила его взгляд и уже, было, тихо порадовалась, что охотник не провалился после неудачных поисков в полную апатию. Но когда их глаза встретились, русалка настороженно выпрямилась, пораженная своим ошибочным впечатлением.

У парня был взгляд отнюдь не сдавшегося или скорбящего человека — эту иллюзию создавал отвар навевающий сонливость, — нет, так смотрит охотник, твердо надумавший что-то сделать и обойтись без чьих-либо советов.