Она похудела, волосы ей уже укладывали как взрослой. А ей ведь всего двенадцать зим. Будет. Через неделю. Он к тому времени будет уже в гарнизоне.

Люциан мысленно усмехнулся, провел рукой по собственным волосам, отбрасывая назад отросшие пряди.

— Как принцесса ты должна понимать, к чему ведет такой шаг.

— Как принцесса я понимаю. Но как твоя сестра, я понимаю, что ты любишь Ленор Ларо.

Он нахмурился, сунул руки в карманы.

— Это еще к чему?

— К тому, что я знаю, каким тебя притащили после того, как ты ее исцелил. Я сидела с тобой всю ночь.

Люциан приподнял брови. События того дня вообще припоминались смутно, а если честно — отчетливо он помнил только одно. Белое лицо Лены, этот драхов ожог, от которого у него помутилось перед глазами. Потому что это была она. Он очень хорошо помнил, как его трясло, на миг из головы даже вылетели все исцеляющие плетения, включая усыпляющее. На миг вообще показалось, что его разорвет от нахлынувших чувств и сумасшедшего желания повторно убить Равена, который мордой вниз валялся на полу.

Он еще помнил, как взял себя в руки, а вот как лечил — уже относительно. Потому что это был словно кто-то другой, ему незнакомый, спокойно погружающий в сон. Спокойно убирающий остатки одежды и без дрожи смотрящий на то, во что превратилась ее нежная кожа, вся половина тела от плеча и ниже. Его несколько раз звали по имени, но он не отвлекался, остановился только тогда, когда все было восстановлено. Когда под пальцами снова была ее светлая исцеленная кожа, а не то ужасное месиво, которое он увидел, шагнув в подвал.

Потом его шатало, мутило, а перед глазами картинки сменяла темнота. Люциана порталом дотащили до его комнаты во дворце, где он послал (совершенно непристойно) пытавшегося помочь ему целителя и отключился лицом вниз на кровати, дрожа от холода и перерасхода энергии. Пришел в себя все так же лежа на постели, правда, под лицом уже была подушка, а сверху его заботливо накрыли покрывалом.

— Нужно было догадаться, что это была ты, — хмыкнул он, с нежностью глядя на сестру.

— Нужно было. — Нэв снова совершенно по-детски смутилась, потом опустила глаза. Помолчала и снова вскинула голову: — Люциан. Не уезжай. Пожалуйста.

«Скажи мне хоть слово, Лена, и я останусь».

Если бы Лена сказала ему столько слов, он бы остался. Не просто остался, увез бы ее, сграбастал в охапку и уволок в портал, даже если бы она сопротивлялась. Просто потому, что больше не мог это выносить. Это чувство — быть вдали от нее. Сейчас же просто вздохнул:

— Может, ты не понимаешь всего, мелкая, но так надо.

— Я не мелкая! — привычно возмутилась сестра.

Он улыбнулся:

— Хорошо. Не мелкая.

— Если я чего-то не понимаю, ты можешь мне сказать. Мне ты можешь сказать все что угодно, Люциан.

Если бы. Если бы он мог ей рассказать о том, как его кроет… может быть, стало бы чуточку легче. Самую чуточку.

Лена не связалась с ним даже чтобы поблагодарить, но она была права. Им не о чем больше говорить, все стало понятно в том парке. Все… что? Она выбрала Валентайна, она хочет быть с ним. Ему нужно с этим смириться или сойти с ума, принять или вызвать драхова Альгора на магическую дуэль, которая запрещена. Хуже после того, что он сделал, уже не будет, наверное. Но что будет с ней? Что бы там, на этой дуэли ни произошло, как это отразится на ней?

Думать о чьих-то чувствах вперед своих было непривычно. Равно как и постоянно чувствовать эту тупую ноющую боль в сердце. Печать, клеймо осознания того, что самая желанная женщина в мире — не твоя.

— Я расскажу, — произнес он, кивнув на кресла. — Садись.

Закатное солнце запуталось в волосах сестры, раскаляя их до ослепительно-яркой меди. Дотронешься — обожжешься, но Люциан с наслаждением запутал пальцы в ее прядях, коснулся губами макушки. Перед тем, как сесть самому и начать рассказ.

О том, что произошло между ним и отцом. О его условии. О его обещании навредить Лене. Обо всем этом дерьме, которое Нэвьери было ни к чему, но о котором она имела право знать, чтобы понять, почему он так поступает. Слова — это просто слова, но иногда они могут подарить надежду и даже нечто гораздо большее. Иногда они могут спасти. В этом Люциан убедился на собственном опыте и сейчас убеждался повторно, глядя, как сестра хмурит брови, кусает губы. Взволнованно комкает юбку под пальцами. И, наконец, произносит, спустя долгое-долгое молчание:

— Ты поступил правильно.

Люциан усмехнулся:

— Сезар сказал то же самое.

— Сезар… — Нэв пожевала губы. — Он сильно изменился. Стал более… нормальным что ли. Больше не смотрит на всех, как на недостойных.

— Корона давить перестала.

Нэв фыркнула и расхохоталась, а Люциан откинулся на спинку кресла.

Даже такой простой разговор убрал тяжесть с сердца, и сейчас все, что он чувствовал — удивительно светлое понимание правильности происходящего. Не потому, что ему так сказали Нэв или Сезар. Потому что этот разговор просто расставил все по местам для него.