Мелтон)

Так больше продолжаться не может! Я снова загнала себя в депрессию. Одно дело знать, что твой любимый человек жив, здоров, и другое не иметь никакой информации об этом. С горечью понимаю и осознаю, что общих знакомых у нас с Сашей нет. Абсолютно некому задать такой простой, но важный для меня вопрос: как он? В прошлом мы были слишком счастливы вдвоем и не хотели ни с кем делиться своим счастьем. Либо же Саша намеренно оградил меня от своих близких и знакомых.

Мне срочно требовалось сменить обстановку, но как? Я же прикована к инвалидному креслу. Выехать в нем на улицу? Тогда меня увидят в нем люди, и их сочувственные взгляды убьют меня. Они будут строить догадки, размышлять: почему молодая девица в инвалидном кресле? И одно предположение непременно будет нелепее другого. Мы, инвалиды, вбили себе в голову, что весь мир только и думает об одном: заметить наш недостаток, лицемерно сочувствовать и неискренне сожалеть, а в глубине души брезговать нами и считать, что мы нарушаем красивый порядок своим убогим, наглым существованием. Что вообще смеем существовать и показываться на глаза. Много времени мне потребовалось, чтобы осознать, что это величайшее заблуждение!

Никто из моих друзей до сих пор не знал, в каком я теперь положении. Периодически на мой телефон поступали звонки с предложением встретиться и пропустить по бокалу холодного пива. Я всегда была компанейской девчонкой, и мои друзья несказанно удивлялись отказу. «Беременная. Вышла замуж и муж деспот никуда не пускает» — таковы были их самые невинные предположения. А я и не рассказывала им об истинной причине своего домоседства, и большей частью отшучивалась, если было настроение. Не хочу, чтобы они видели меня такой! Это выше моих сил. Пусть они запомнят меня другой — веселой кокеткой.

На улице уже лето и пахнет пылью. Хочу встать в тени огромного дерева, вдохнуть полной грудью нагретого солнцем воздуха и пройтись по оживленному проспекту. Зайти в любимый магазинчик и купить на распродаже платье в крупный горох. В примерочной бутика сразу же надеть обновку и отправиться в кафе — пить латте с молочной пенкой и рассматривать прохожих через солнечные очки. Еще хочу посидеть у фонтана, жмуриться на солнце и набрать в горсть прохладную воду. Такие простые желания имели сейчас для меня очень высокую ценность, потому что были практически неосуществимы.

Я слушаю песню группы Тату «Люди-инвалиды» и рыдаю, как самый несчастный человек в мире.

Чужого не бери, свое не отдавай,

Зажмурься и умри, люби и умирай.

Скажи и поклянись, скажи, что ерунда.

Умри и притворись, что любишь навсегда.

Вечер без любви, утро без обиды

Люди-инвалиды, люди-инвалиды.

Потерянных не ждут, печальных не хотят

Такие не живут, их топят, как котят…

Душу разрывает на части от таких слов. В нашей стране инвалиды — люди второго сорта. Их замазывают на фотографиях, если они случайно попадают в кадр, для них закрывают доступ в общественные места, не устанавливая пандусы, им отказывают в трудоустройстве, государство платит жалкие копейки, на которые выжить в большом городе нереально. Улицы заполняются несчастными людьми, понуро сидящими в своих колясках со стеклянной банкой в руках в надежде собрать милостыню, чтобы обеспечить себе ужин или обед. Иногда их даже грабят… Что может предпринять человек без ног против уличного хулигана?

Я вспомнила мудрую персидскую поговорку: «Я лил слезы оттого, что у меня не было обуви, пока не увидел человека, у которого не было ног». Мои проблемы несущественны, если так подумать. У меня есть ноги, работа, ум, крыша над головой. Но и обесценивать мои страдания тоже нельзя, ведь у меня нет того самого желанного, что люди гордо называют счастьем. Говорят что, раз Бог послал тебе страдания, значит, ты точно с ними справишься. Слабое утешение, но все же, все же…

Вечером приходит мама и застает меня чересчур задумчивой.

— Что случилось, Алена? Ты сама не своя, лицо, опухшее от слез. Опять плакала?

— Ничего, — безразлично отвечаю, — просто о Саше нет никаких вестей вообще. Я просто хочу знать, что с ним все в порядке, что он счастлив без меня. Как одержимая набираю его номер каждый день, но он недоступен.

— Аленушка, ну зачем тебе все это знать? Зачем себя мучить? Разве тебе легче станет, если узнаешь, что у него есть другая девушка? Он бросил тебя здесь одну, когда ты отчаянно нуждалась в помощи! Струсил, сбежал, как собачонка, поджав хвост! Разве ж это мужской поступок? И ни звоночка за целый год. Не стоит этот твой Саша того, чтобы так по нему убиваться. Он просто сменил номер и затерялся в мегаполисе. Не нужно его искать, детка. Борись не для него, а для себя.

— Я его люблю, мама, и хочу, чтобы у него все было хорошо, — упорствую я.

— Ты лучше о себе подумай! Сколько месяцев ты не выходила на улицу? Да что там месяцев — больше года! Там уже лето. Это самое прекрасное лето уже потому, что мы можем наслаждаться ярким солнцем, вкусной едой, наблюдать, как играют дети. Мы живы, пока что-то чувствуем. А ты хоронишь себя в четырех стенах.

— Не могу я выйти «в люди» в таком виде. Они будут смеяться надо мной, показывать пальцем в мою сторону. Или сочувственно кивать головой вслед.