– Можешь, - убеждённо сказала Олеся.
– И ты не обычный человек.
– Она поднесла его руку к своей щеке.
– Ты - человек, которого я люблю. А я никогда бы не полюбила безвольного тюфяка.

Она взяла с тумбочки журнал и принялась бесцельно и раздражённо переворачивать страницы. Только что она говорила о любви, но её голос был строгим и враждебным. Но не Виктор был её врагом, а болезнь, которая завладела не только его измождённым телом, но и его душой.

– Ты меня хоть помнишь?
– неожиданно спросила она.
– Ты меня любишь хоть немножко?

Он посмотрел на неё с мукой, не находя нужных слов. Он не мог сказать "нет", потому что подошёл к той черте, у которой невозможно лгать. Но сказать "да" тоже было немыслимо. Сказать "да" в его положении - это значит обречь любимого человека на прозябание рядом с медленно угасающим инвалидом, - сварливым и требовательным. Скажи он "да", и она никогда не оставит его, скованная долгом. Жёны декабристов, которые уехали за своими мужьями в Сибирь, выбрали жизнь, полную лишений, но это была жизнь. А что он мог предложить Олесе? Только свою грядущую, неизбежную смерть. А она должна превратиться в нянечку, медсестру, сиделку, в кого угодно, только не в любимую женщину.

– Ты любишь меня?
– настойчиво повторила она.
– Неужели так трудно ответить?

– Это не важно, - выдавил он.
– Сейчас это уже не важно.

– Глупость!
– отрезала она.
– Только это и важно. Только это и имеет значение.

"Благородство, - подумал он.
– Благородство привело её сюда. Моя чёртова беспомощность и её чёртово благородство".

А как было бы соблазнительно сказать: "Да, я люблю тебя. То, что мы расстались - это самая моя большая ошибка, за которую я теперь расплачиваюсь жизнью. Останься со мной. Позволь погреться в твоём сиянии хотя бы последние дни. Не уходи. Я умер в тот день, когда потерял тебя". Как легко было бы принять её доброту, её заботу, её жалость. Как просто было бы назвать всё это любовью и быть счастливым.

Но он не мог. Не имел права, падая в бездонную пропасть, утягивать её за собой.

– Нет, - холодным, чужим голосом произнёс он.
– Нет, я тебя не люблю.

Она немного помолчала, осмысляя это короткое слово "нет". Потом вздохнула с облегчением.

– Я так и думала.

Вот сейчас она встанет, скажет: "Выздоравливай" и уйдёт навсегда. Он не хотел смотреть на неё, чтобы она не смогла прочитать мольбу в его взгляде. Смотрел опять на потолок - на белой поверхности появились цветные разводы. Поскорей бы она уходила.

– Я так и думала, что ты - непроходимый тупица, - сказала она. Думаешь, я сейчас обижусь и уйду? Думаешь уязвить мою девичью гордость? Она рассмеялась.
– Тому, кого бросили прямо перед венцом, уже ничего не страшно. Говори, что хочешь, ни одному твоему слову не верю. Ты меня любишь, я знаю.

– А зачем тогда спрашивала?
– он невольно улыбнулся.

– Хотелось услышать это от тебя, - она наклонилась и поцеловала его коротким, сухим поцелуем.
– Но если ты такой упрямый, я не буду настаивать.

У неё всегда были особые, доверительные отношения со своей судьбой. Она полагалась на судьбу, как другие полагаются на своих друзей - без сомнений, без опаски. Ей было трудно поверить, что жизнь - борьба, в которой побеждает сильнейший; ей казалось, что жизнь - это книжка с картинками, которая обязательно закончится свадьбой. Она никогда не искала свою любовь, как ищут её многие, уставая и злясь от бесплодности этих поисков. Она просто знала, что любовь случится в положенный срок, и даже если выбегать ей навстречу, этим ничуть не ускоришь её приход.

А когда она встретила Виктора, то безошибочно поняла, что вот, судьба явила саму себя, и остаётся только следовать ей - покорно, не упрямясь, не желая себе другой участи.

Она отложила журнал в сторону и улыбнулась одними глазами.

– "И в горе и в радости, и в болезни и в здравии..." А сейчас поспи, я пойду. С врачом я уже поговорила, завтра же перевезём тебя домой. Дома и стены помогают.

– А ты?

– Мой дом там, где и твой, - сказала она без улыбки.
– Я уже и вещи собрала. Если помнишь, совсем недавно я собиралась выйти замуж.

– Прости меня, - сказал он, хотя и не любил просить прощения.
– Я от ревности ничего не соображал.

– Так и быть, - Олеся поцеловала его на прощанье.
– На первый раз прощаю.

У дверей она чуть не столкнулась с Викой, которая вовремя успела отпрянуть в сторону.

– Пойдёшь к нему?
– спросила Олеся.

– Нет. Я только что была.

Олеся кивнула.

– Хорошо. Завтра отца выпишут.

– Я знаю, - сказала Вика и покраснела. Жирафа могла догадаться, что она подслушивала под дверью. Но та была занята своими мыслями, и ничего не заподозрила.