– А что самое страшное?
– было непонятно, то ли он действительно хочет знать, то ли смеётся над ней.

– Самое страшное - это когда тебе врут. Или предают. Или отказываются от своих слов. Почему об этом никто не говорит по телевизору?

– Потому что от этих напастей нет лекарства, - улыбнулся Влад.
– Нет ни такой пасты, ни такого шампуня, которыми можно было бы отмыться от этой гадости.

– Иногда мне кажется, что хороших людей вообще не осталось, - грустно сказала Вика.

– И куда же они подевались?

– Да мало ли куда?
– Вика наморщила лоб.
– Может, на войне всех поубивало, а может, никогда их и не было.

– Ну, неправда, - он выключил телевизор.
– Хороших людей очень много. Очень много, только они редко встречаются.

Вика кивнула и сказала:

– А я из дома ушла.

Это прозвучало так сиротливо и грустно, что Вика чуть не расплакалась. А Влад как будто даже не удивился. Только спросил:

– Хочешь проучить родителей?

Вика пожала плечами.

– Наверное. Только проучила саму себя.

– Не больно-то это здорово, - сказал Влад.
– И давно?

– Сутки. У Чижика ночевала.

– А домой хоть звонила?

– Звонила, - Вика вздохнула.
– Они знают, что я жива-здорова.

– Очень гуманно с твоей стороны, - усмехнулся Влад.
– И долго собираешься им душу мытарить?

– Не знаю, - Вика боялась признаться, что ей очень хочется вернуться домой, но обидно признавать себя побеждённой.
– Как получится.

– А, по-моему, пора возвращаться, - сказал он.
– Глупо ходить по улицам, когда у тебя есть дом. Хочешь ещё чая?

Вика помотала головой.

– Лучше покажи мне фотографии, - попросила она.

– Фотографии? Но у меня мало школьных.

– А ты не школьные покажи. Покажи свои детские, а?

Он удивлённо поднял левую бровь, вышел из кухни и вернулся с толстым, старым альбомом.

– Вот, - он протянул альбом Вике.
– Только не понимаю - зачем тебе. По-моему, нет ничего скучнее, чем разглядывать чужие фотографии.

– Чужие, может быть, и скучно, - сказала она, вглядываясь в первую страницу, - а твои - нет. Это что, ты?

Он подсел поближе.

– Ну, вроде того. Я, только совсем маленький.

– Такой толстый и совсем блондин!
– удивилась Вика.
– Никогда бы не подумала!

– Да уж, - Влад провёл рукой по своим тёмным волосам.
– Это я почернел от горя.

– О господи!
– он перелистнула страницу и смотрела на рыдающего малыша.
– Кто обидел эти глазки?

– А-а, это, - он усмехнулся.
– Это я сам порвал свою любимую книжку и расстроился.

– Бедный, - сокрушённо покачала головой Вика.
– Надо же так убиваться...

Они досмотрели альбом до конца, и Влад рассказывал о каждой фотографии. Вот они в Анапе, а папа обгорел, поэтому в такую жару в брюках и водолазке. А вот мама строит смешные рожицы, потому что папа её обманул - сказал, что закончилась плёнка. А вот и сам Влад - торжественный и с цветами - идёт в первый класс.

– Ну, а дальше я знаю, - ласково улыбнулась Вика.
– Мы ведь знакомы с тобой тысячу лет.

Ему хотелось сказать, что нет, не было у них никакой тысячи лет. Только недавно она стала для него близкой и важной, а раньше он о ней и не думал, но он благоразумно промолчал.

– Ты был славным малышом, - сказала она, с нежностью глядя на него. Такой забавный!

Ей всегда нравились малыши. Ещё бы - они редко бывают по-настоящему противными, не то, что взрослые. Ей нравилось брать их пухлые руки в свои, нравилось слушать их несвязное бормотание, нравилось тормошить и тискать.

И теперь она сделала маленькое открытие - Влад тоже был маленьким. И у него тоже были формочки, и совочек, и слюнявчики. И ходил он нетвёрдо на своих крепеньких ножках, и лепетал что-то про "уронили-мишку-на-пол". И от этого открытия она почувствовала к нему щемящую, удушающую нежность, как будто он был её собственным, ещё не рождённым ребёнком.

– Ты лучше скажи, почему ушла из дома, - попросил он.
– Какая муха тебя укусила? Какой бес в тебя вселился?

Сначала Вика молчала, не желая говорить правду. Потом отшучивалась, раскачиваясь на шатком стуле и сильно закидывая назад голову с блестящими волосами. А потом сбивчиво говорила совсем о другом и чертила на салфетке тошнотворные изгибы лабиринта, из которого никогда не выбраться.

Владу стало тревожно за неё, и вслед за этой тревогой пришло полузабытое воспоминание. Он вспомнил, как над ней смеялась вся школа, и он тоже. Всё оттого, что дома нужно было прочесть щемящий рассказ об утопшей дворняге, а она этого не сделала, и когда в классе стали читать вслух каждый по отрывку - ей достался тот самый - самый маленький и значительный кусок. Она волновалась, построчно отслеживая трагедию измученной закладкой, и старалась сдержаться, чтобы не заплакать, но ничего не вышло. Буквы вздрогнули и, взмахнув куцыми хвостиками, поплыли в унылом хороводе. Неумелая чтица была разоблачена, литераторша, конечно же, поняла, что домашнее задание не выполнено, и грозно провозгласила: "Все приличные дети дома отплакали!" Закраснело замечание в дневнике, и кобра, готовая к прыжку, замерла навытяжку в клеточке напротив урока литературы.