Я смотрю на присутствующих: «Нет, друзья, спектакля не будет». Потом выхожу и закрываю за собой дверь.

Я подхожу к своему кабинету, но он заперт.

— Костромин забрал ключ, — хмуро говорит секретарь.

Я разыскиваю свою новую комнату. Она забита разным бумажным хламом. Завхоз обещает, что завтра тут будет убрано.

Хожу по коридору, потом еду на стройку. «Нужно же и вечером бывать на стройках», — говорю я себе.

…Трудный вечер, трудная ночь, потом приходит тоскливое утро.

Из Крыма.

От Николая Николаевича Скиридова.

Здравствуй, Виктор, не удивляйся, — я в Крыму, в санатории. Говорят, что я очень болен, а я по-прежнему чувствую себя хорошо.

Тут море, горы, кипарисы — словом, все прелести юга.

А воздух, Виктор, так свеж и густ, что кажется, его можно резать ножом и брать вилкой.

Думаю, что придет время, когда люди научатся консервировать воздух, упаковывать его в специальную тару и доставлять в Москву. Будем тогда добавлять в московский воздух эти воздушные консервы, ведь вливают же сейчас донскую воду в Москву-реку.

А, Виктор, как ты считаешь, — дельное предложение? Проведи его как рационализаторское. Костромин утвердит, если ты ему скажешь, что оно мое. Он никогда не противоречит начальству.

Ну, как у тебя, Виктор?

Опекает меня тут один семидесяти летний профессор. Заставит меня сделать несколько глубоких вздохов, послушает и скажет тонким голосом, что у всех строителей никудышное здоровье.

— А вылечите? — спрашиваю я, чтобы его подзадорить.

Он вытаскивает белейший платок, смотрит перед собой и молчит.

Врач поменьше рангом было запретил мне писать, читать, ходить, получать письма и, кажется, даже дышать. Профессор все отменил.

— Делайте что хотите, — сказал он. — Отправил бы вас на стройку, чтобы вы жили в привычном ритме, но боюсь, сочтут меня сумасшедшим.

Другие больные на режиме, без конца получают процедуры, а я целый день брожу, сижу у моря, свободный, как заказчик на строительстве.

Ну, как у тебя, Виктор? Семен Абрамович (мой профессор) разрешил мне волноваться за тебя. Видишь ли, его внук работает на строительстве и посылает дедушке самую свежую информацию.

У меня небольшая палата на втором этаже, с балконом. Утром просыпаюсь, и первое, что вижу, — море.

Эх, все хорошо! Но если бы тут была, Виктор, хоть самая завалящая, кустарная строечка, пусть без централизованной доставки материалов, с допотопным растворным узлом, — все равно. Хоть забор строительный увидеть из неошкуренных досок — нету, нету, Виктор!

Ты, наверное, спешишь. Терпи, Виктор, нужно же мне как-то излить душу.

Напиши подробно и, самое главное, — правду.

Прилагаю справку профессора, знаю, что без нее будешь писать мне успокоительные письма.

Приложение — справка на одном листе. (У, бюрократ! Все главные инженеры по своей природе бюрократы!)

Из Крыма.

От Николая Николаевича Скиридова.

Ну вот, Виктор, получил твое письмо, такое и должно быть у строителя: целый ворох неприятностей, переплетение различных интересов и, конечно, беды от незнания законов управления.

…Когда тебе все вбивают в голову, что ты очень болен, то ты волей-неволей подумываешь, сколько тебе еще осталось: год, два или, может быть, месяц. Но сколько бы ни осталось, я готов, Виктор (честно — это не для красного словца), поделить остаток на два, взять себе только половинку, но чтобы снова жить. Строить!

Поэтому я не буду «ахать» над твоим письмом: «Какой ты, Виктор, бедненький!»

Я исполняю твою просьбу — не буду вмешиваться в ход событий. Даже не буду давать тебе советов. Нет, один совет дам — с Костроминым нельзя по-хорошему, и с Моргуновым нельзя. Эти два человека сходятся только в одном: они признают силу. Ее они уважают, ей подчиняются. Поэтому приструни их. Ведь у тебя есть характер. Это только те, кто тебя не знает, думают, что ты мягкий.

Извини, пожалуйста, — прерву нашу беседу. Меня вызывают в приемную, кто-то ко мне приехал. Продолжу после…