«Не».

«Ты что же, совсем от рук отбился? Вчера вечером не жег, сейчас тоже удираешь?» Большая чугунная сковорода говорила точно таким тоном, как вчера Быков, хрипло и возмущенно.

«Да, уважаемая. Дела плохие, аппетиту нет».

«Вот-вот, так и будет. Спешишь, спешишь, а потом возьмешь да…»

Уже не одну историю рассказала мне старушка сковорода. Как правило, они плохо кончались. Я быстро прощаюсь:

«До свидания, милая, бегу. Поговорим вечером…»

Послушайте, ездили ли вы на работу в шесть утра?.. Нет? Я очень советую хоть раз это сделать. Благожелательная и мягкая Москва в этот час. Нужен лифт? Пожалуйста. Никаких красных глазков: нажали кнопку, секунда — и лифт в вашем распоряжении. Газета? Любая. Продавец даже улыбается вам. Ведь именно для вас он так рано пришел в свое стеклянное обиталище… Перейти улицу? Боже мой, какие мелочи! Пожалуйста, в любом направлении, хоть вкривь, хоть вкось. И наконец, главное — транспорт, московский транспорт, диктующий людям многое: в какой пойти театр, где провести выходной день. Да-да, это вам только кажется, что вы сами выбрали себе место отдыха по душе. Разберитесь, и вы увидите, что выбор за вас сделал транспорт.

А в шесть утра транспорт тих и покорен. В это время на одного пассажира приходится: в трамвае — четыре свободных места, в троллейбусе — шесть, в автобусе — восемь, а в метро — полвагона. Только, пожалуйста, не подумайте, что все блага оттого, что еще мало людей. Нет, просто Москва, огромная, восьмимиллионная, многоязычная, любит людей, которые выходят на ее улицы в шесть утра.

На стройке две проходные. Первая — официальная, с вахтером в форменной одежде, с пропусками, с затейливыми металлическими воротами, блестящей асфальтированной дорогой — так сказать, парадная. Здесь проходят многочисленные гости, которые часто наведываются к нам, и высокое начальство. Проходная, по мысли Кима, должна сразу настраивать гостей (и начальство!) на этакую приподнятую праздничность…

Вторая (эту проходную Ким и знать не хотел) была много проще. Тут вас встречал вахтер, деловитая бабка, и лохматый, дружески настроенный пес пегого цвета. Ворота были тоже металлическими, но скроенными не из ажурных уголков, а из швеллеров так номера шестнадцать, не меньше. Дорога выложена большими бетонными плитами. Металлические петли на них не срезаны, торчат наружу, напоминая, как обычно напоминает все на стройке, что строительство — дело кочующее: сегодня здесь, а завтра там. И хотя «сегодня» иногда растягивалось года на четыре, все равно в этом особый «строительный шик».

Тут всем командовал диспетчер Сечкин. Не один лихой водитель, приезжая впервые к проходной № 2, хотел прорваться вне очереди. Но на подмогу бабке и лохматому псу выходил Сечкин с сухой, мертвенно скрюченной рукой, только посмотрит — и водитель сразу замолкал, отгонял машину в очередь.

Сечкин выглянул из окна.

— Здравствуй, Миша, — я поднял руку.

Он наклонил стриженую голову. Улыбка чуть тронула тонкие губы.

— Все в порядке? — машинально спросил я, хотя знал, что вопрос бессмысленный, у Сечкина не может быть непорядка.

— Быков только что приходил.

— Быков?!

— Я хотел вас поблагодарить, Виктор Константинович. Не рассчитывал… Так неожиданно!

— Не понимаю, Миша.

— Не понимаете? — Сечкин вышел из будки, протянул руку. — Спасибо вам… вчера переехал. Очень хорошая квартира, и санузел раздельный.

— Квартира? — удивился я. — Нет, Миша, я тут ни при чем.

Подошла машина с раствором. Первая машина нового строительного дня. Из кабины выглянул шофер. Чтобы позлить начальство, закричал:

— Долго еще будем тут стоять?

Но таков закон раннего утра, шофер тут же рассмеялся, рассмеялась бабка-вахтер, кажется, улыбнулся и пегий пес (глядя на него, я вспомнил масть лошади, на которой д’Артаньян впервые прибыл в Париж и из-за которой произошла первая дуэль гасконца).

Я шел по площадке, мимо застывших кранов с высоко поднятыми стрелами — на концах их мертво повисли крюки, холодно блестели рельсы; мимо огромных складов железобетона, — все эти панели, колонны, балки, казалось, оставлены людьми, которые — чем черт не шутит! — вдруг перелетели на другую планету; мимо желтых деревянных бытовок, на дверях которых висели поржавевшие тяжелые замки.

Если утренняя Москва улыбчива и доброжелательна, то стройка в этот ранний час холодна и мертва.

Впереди я вдруг увидел Быкова, на пригорке, там, где он обычно стоял… Он пристально смотрел на здание, словно прощаясь с ним. Заметив меня, Быков отвернулся. А дорога вела к нему: справа — плиты, слева — плиты, я не мог никуда свернуть, разве только вернуться.

Я шел прямо… Ну что я ему скажу? Я ведь сам вчера сказал в главке «да» — да, уволить. Пройти мимо, не обращая внимания? Значит, подчеркнуть, что он уже на стройке никто.

Я поздоровался. Быков молча кивнул головой.

Первая машина, та самая, что была у проходной, с грохотом на полном скаку мчалась по дороге мимо нас. Шофер, высунувшись из кабины, что-то закричал, и, словно от этого крика, ожила площадка. На дорожках появились люди, пробежала еще машина, снова шли люди, на краны по вертикальным лестницам полезли крановщики; какая-то полная женщина снимала купеческие замки с дверей бытовок, на штабель плит взобрался парень в синих брюках, желтой майке, на голове не то тюбетейка, не то котелок голубого цвета. Он засигналил крану. Кран медленно тронулся, одновременно поворачивая стрелу, опуская крюк. Трехцветный парень поймал крюк, зачалил плиту, и вот она пошла вверх.