Вот сейчас на строительстве театра я скажу главному инженеру завода Баранову:

«Вы не выполнили график поставки вала для сцены. Срываете ввод театра в эксплуатацию»… Так и скажу: «Срываете!» (В это время я уже жарил на сковороде яичницу.)

Ну а что ответит Баранов? (Забыл! Вот черт, всегда забываю посолить.) Баранов, мощный мужчина с невозмутимым лицом, тоже не лыком шит.

«Вал ему подай, — иронически скажет он. — А чертежи когда вы передали? Опоздали на месяц! Помалкивал бы, а еще и шумит!»

«Чертежи дает заказчик», — отпарирую я. (Кажется, сковородку уже можно снимать с огня. Всегда подгорает!)

«Я пошел, — поднимается Баранов. — Знать не знаю никаких заказчиков! Чертежи вы, генподрядчик, передали? Так вот, крутить нечего. Вы и отвечаете!»

М-да, разговорчик пойдет прямой и ясный… Интересно, а как бы в этом случае говорили два дипломата? (Я уже за столом, начал завтракать.) Наверное, первый сказал бы:

«Уважаемый главный инженер завода, тут по графику поставка вала задержана на месяц. Этого не может быть. Наверное, в графике ошибка?»

«В графике все правильно, уважаемый генподрядчик, — ответил бы второй дипломат. — Очевидно, плохо работает почта, чертежи она доставила с опозданием на месяц…»

Так, что ли, они будут говорить? Посмотрим, сегодня многое прояснится.

К восьми уже светает. В воздухе почти осязаемо повисает сероватая смесь из остатков ночи, первых лучей солнца, спрятанного за Ленинскими горами, и еще что-то неясного, может быть, не совсем ушедших сновидений.

Мой будильник скромно молчит, показывает восемь часов. Но когда я выхожу из квартиры, хлопая дверью, он поднимает отчаянный трезвой, то ли от стука, то ли от тоски, что остается один, а может быть, предупреждает меня о предстоящих неприятностях.

Из соседней квартиры выглядывает на лестницу соседка Жанна. Она не спешит запахнуть халатик. Я вижу высокую, молодую грудь, едва прикрытую кружевом рубашки. Но глаза ее, как всегда, строгие.

— С чего это он такой шум поднял? Вроде обедать рановато.

— Доброе утро, Жанна, — смиренно говорю я. (Что еще я могу ответить?)

— С чего это вы с утра так нарядились? — насмешливо спрашивает она. Серые глаза ее холодно и испытующе рассматривают меня.

— Встреча у меня… на дипломатическом уровне. — Я вызываю лифт, но Жанна не уходит. А за дверью, как капризный ребенок, надрывается мой будильник.

— Ах, встреча! А я-то думала, что он, бедненький, один-одинешенек…

— Жанна, — доносится голос ее мужа, — что, уже пора обедать? Боже мой, этот будильник так кричит, Жанна! — Он тоже появляется в дверях. — И ты с этим извергом разговариваешь?.. Доброе утро, Виктор Константинович!

У мужа Жанны, здоровяка и спортсмена, под глазами синие тени.

— Доброе утро! — соболезнующе отвечаю я.

Подходит лифт, я что-то бормочу, с облегчением ныряю в его тихую кабину. Когда выхожу во двор, с опаской оглядываюсь на окна. В одном из них лицо Жанны. Я быстро отворачиваюсь.

Черт его знает, может быть, отдать будильник Аркадию? Или, еще лучше, сменить квартиру?

Сегодня — этот день я хорошо запомню — вновь явилось солнце. Конечно, оно бывало и зимой, хилое эрзац-солнце, вроде большой люминесцентной лампы… Сегодня оно показалось в виде огненных отблесков на шпиле университета, а потом, когда я шел по проспекту Вернадского, оно все время справа разглядывало меня:

«Ну как у тебя дела с твоими стройками, будильником и холодновато-внимательной соседкой?» — по-приятельски спрашивало солнце.

Солнце ослепило меня, особенно ярким был пучок лучей, идущий вниз, словно привязь, на которой оно держалось. И дальше оно смотрело на меня сквозь темные стволы деревьев парка, через окна галереи эскалатора и даже в метро: «Как ты живешь?»

У начальника главка был свой метод ведения оперативных совещаний. В свое время, в первых опубликованных записках, я назвал его «могильным», от слова «могила». Там, в записках, я восклицал: «Откуда это на наши совещания проник сей могильный стиль?!»

Тогда на очередной оперативке начальник главка, кисло улыбнувшись, заметил: «У нас появились свои писатели, это весьма приятно… Я готов все время улыбаться. Понимаю, это лучше. Но вот у нашего уважаемого писателя Виктора Константиновича дела-то весьма мрачные. Как быть?»

Я промолчал.

И все же с тех пор, видя меня на совещании, начальник главка изредка улыбался. Вел он оперативки коротко, не давал развернуться жарким баталиям.

Вот и сейчас, выслушав меня и Баранова, который, как я предполагал, построил свою защиту на задержке чертежей, начальник главка прервал нас и коротко сказал: