Все это я должен разрушить. Конечно, они будут рады, что придут строители, — жильцов переселят, дадут хорошие квартиры. А все же жалко — тут прошла жизнь.

Улица называется Тополиная, и хотя кругом старые, одноэтажные домишки, тут по всем городским законам висит белая аккуратная табличка — название улицы, и большие номера.

«Нам, номерам, все равно, — словно говорят они, — что большой дом на двести семейств, что маленький, на одно. Мы, номера, ведем свой счет…»

«Нет, не так, — спорю я с номерами. — Ваша улица совсем исчезнет, снесут ее». Я смотрю на маленький план, который дал мне в главке Померанцев (без него не обошлось!).

Улица идет перпендикулярно Калининскому проспекту. Она действительно скоро исчезнет, и от всех номеров останется только один. Из многих стран пойдут к нему письма, и на всех будет стоять: «Дом № 56».

Я иду дальше.

«Вот, смотри, — молча подсказывает план, — видишь здание большое, красное? Здесь в старое время тюрьма была. Сколько людей через нее прошло, плохих и хороших».

— Тюрьма? — удивляюсь я.

— Да-да, тюрьма! — Около меня останавливается пожилой человек, еще крепкий на вид, в руках он держит авоську. Сквозь сетку виден хлеб и бутылка с зеленой крышкой. — Сейчас тут судебное учреждение. А вы что, комнату хотите снять? Хорошо у нас, излучина реки. Ветры тут свежие, хорошие… Одинокий?

— Нет, нас будет много.

— Много?! Метро близко. А напротив — гостиница… Может, дом строить хотите? — вдруг подозрительно спрашивает он.

— Хочу.

— Кооперативный? — Допрос ведется весьма обстоятельно.

— Если это последний вопрос — скажу. — Я улыбаюсь, чтобы смягчить резкость ответа.

Человек вздыхает.

— Последний.

— Да… на кооперативных началах.

Я прощаюсь.

Он с сожалением смотрит мне вслед?

— Скорей бы, ветры тут сильные.

…Странное чувство не покидало меня. Кажется, все правильно, люди сами мечтают о сносе домов, а мне все казалось, что я непрошено вторгаюсь в чужие жизни, ломаю привычный, многолетний уклад… Нет, не так! — мне почему-то жаль старой, серенькой скамейки, будто она тоже живая. Кажется, что сопротивляются мне не люди, а вещи, созданные ими. Они, вещи, хранят память о людях, не хотят исчезать.

В воздухе вдруг появились снежинки, потом начал падать крупный снег. Когда я уходил, крыши домишек, палисадники, скамейки были белы, искрились. Окна зажглись. В сумерках все стало мило, сказочно красиво.

У последнего деревянного домика мне послышался хриплый шепот: «Мы номера…»

Ну что — номера?! Все красиво, верно… А почему же люди мечтают уехать?.. Я скажу вам почему: крыши уже прогнулись, пораженные гнилью, изъеденные жучком, покосились стены. К ним только притронуться экскаватором — и они рассыплются. Так?

Номера недовольно молчали.

Я вышел на проспект. Нужно было ответить на главный вопрос, который сегодня мне задали в главке.

Впервые в жизни мне дали время подумать. Я мог сколько угодно изучать проект, решать технологию, кроить строительную площадку. Но главный вопрос так и оставался открытым…

Я уже считал дни до весны, когда начнется стройка. Мне казалось, что с приходом весны все решится само собой. Но дни плелись медленно, тут уж ничего нельзя поделать. Ускорить время я не мог.

Каждое утро снег старательно укрывал город. Что ни говорите, природа большая чистёха. Весной, осенью и даже летом она моет город дождями, ну и зимой, вот как сейчас, каждый день — свежий белейший покров.

Я просыпаюсь рано. Еще темно, вставать не хочется. Лежу и думаю: который час?

Будильник стоит в коридоре, я мог бы ему довериться, но характер у него сложный и непостоянный. Почему-то он часто просыпает и, как с улыбкой рассказывают жильцы из соседней квартиры, звонит не утром, а регулярно в шесть часов вечера — в их обеденное время. Соседи уже привыкли и по звонку моего будильника садятся за стол.

Рассматривая это как измену, я предложил им купить у меня будильник, в крайнем случае я был готов отдать его даром, но соседка Жанна, весьма симпатичная молодая женщина со строгими глазами, ответила, что существующее положение ее вполне устраивает. «Лучше, — добавила она многозначительно, — когда изменяют другим, а не тебе».

Только позже я сделал открытие: окна соседнего дома — вот источник точнейшей информации о времени.

Сейчас мне предстояла весьма неприятная операция: встать, зажечь свет и посмотреть на часы… Было шесть пятнадцать. Будильник невинно молчал, хотя стрелку звонка вчера я установил на шесть. Вздыхая, я принялся за хозяйственные дела.

В девять я должен быть на строительстве театра (черт бы его побрал! Никак не вылезем, сложная там механизация сцепы), а в десять ноль-ноль — в секретариате СЭВ.

Да-да, впервые в жизни сегодня я должен соприкоснуться с официальными визитами, представительством и прочими атрибутами международных организаций, то есть с дипломатией, о которой только в книгах читал и которая всегда казалась мне непостижимой. Как это можно договариваться, думалось мне, когда интересы сторон разные, все равно как у монтажников и отделочников. Но над нами, строителями, есть главк, который всегда разрешает споры.