– С ней нельзя входить в контакт, - проговорил Уолт сквозь зубы.

– Мы уже вошли, - отозвался Кирк, скорее подумав вслух.

Когда несколько минут, которые обычный человек способен провести под водой истекли, Кирк отнял от лица тепловизор, приподнял голову и окинул взглядом пространство, которое отделяло катер от скалы.

Уолт тоже отстранился от прицела, но по-прежнему держал винтовку наготове и не снимал палец с курка.

– Она где-то здесь, - прошептал старый наемник.

Тогда Кирк встал в полный рост и пронзил застилавший морскую зыбь туман лучом тактического фонаря. Он поводил им по поверхности воды, но куда бы он не светил, фонарь выхватывал из темноты только белые, расплывчатые клубы, которые словно недовольные тем что их разбудили и вырвали из сплошной ткани тумана, сонливо сворачивались и теряли намеки очертаний, стремясь вновь слиться с молочной завесой. И вдруг луч показал под самой поверхностью что-то светлое: оно стремительно приближалось к катеру с той стороны, где стоял Кирк. А затем Сирена вынырнула рядом с бортом, и они замерли глядя друг другу прямо в глаза...

...На смутно различимой в сумерках лестнице, что спускалась среди деревьев по склону оврага, скользнула тень. Владик тотчас спрятался за бортом и осторожно выглянул в люк. Сердце бешено заколотилось. Вначале стало трудно затаить дыхание, а потом и просто дышать. Тень показалась между ветвей и снова пропала. Потом появилась в просвете пониже. Когда удары сердца сделались такими тяжелыми и частыми, что слились в ушах в сплошной гул, та, кого мальчик всегда угадывал в темноте, сошла с последней ступеньки и показалась под фонарем пустой детской площадки.

Мягкий оранжевый свет упал на ее лицо. Сердце Владика билось так, что казалось, сейчас выдаст его в укрытии. Между тем девушка не глядя в его сторону подошла к раме с двумя сиденьями качелей на цепях, которая располагалась в центре площадки и опустилась на правое к нему спиной. После чего повторила хорошо знакомые действия. Достала из куртки комок наушников, недолго повозилась с ним, вначале распутав пальцами, а затем плавно, словно выпуская из вышивки длинную нить, отвела руку в сторону, натянув шнур в струнку и при этом на мгновение обнажив под рукавом белое запястье. Потом разделила провод надвое, по очереди вставила в уши по вкладышу и стала тихо покачиваться, не отрывая мысков от земли.

Эти размеренные движения в такт музыке, игравшей у нее в ушах, как всегда подействовали на Владика успокаивающе. Он тихонько устроился на палубе, обнял руками колени и принялся наблюдать за ней через пушечный порт.

Укрытием ему служил большой деревянный корабль, с канатными снастями, по которым можно было лазать, детской горкой, что волной спускалась с кормы и драконьей головой на носу. Он стоял на другом конце площадки под раскидистыми ветвями дуба, шелестевшими о его высокие мачты.

Площадка с кораблем находилась на дне оврага, что глубоким шрамом рассекал застроенный многоэтажками район. Как сообщал выцветший щит перед спуском в низину, на котором чередуясь с поблекшими картинками птиц и зверьков приводились сведения о бывшем здесь некогда природном заказнике, "в данном направлении протекала река Омутка, которая позднее была отведена западнее. Однако ее старое русло частично сохранилось в трубе и берега остались естественные".

Сколько Владик себя помнил глубокая впадина с обрывистыми, поросшими деревьями склонами всегда была глухой и дикой. Однако в этом году, в рамках программы благоустройства района часть оврага облагородили и торжественно открыли перед началом летних каникул. Правда, преобразившись и став называться парком, овраг все равно остался чужд миру наверху и существовал отдельно от него, как глубокий след прошлого в душе, над которым не властны новые жизненные взгляды и перемены в человеке. Но все же компромисс был заключен и он понемногу привыкал к отведенной ему городом роли.

Владик тоже не привык к ней до конца. В маршруте променада, освещенного фонарями и выложенного новым тротуарным камнем, он по-прежнему узнавал изгибы глинистой тропинки, которая загадочно уводила в запретные дебри затерянного мира, где он раньше пропадал целыми днями. Теперь заросли кустарника и завалы деревьев расчистили, болотистое дно осушили, а в самом широком месте оврага сделали просторную детскую площадку. Чтобы она не уступала площадкам возле домов наверху и не пустовала, к ней спустили по склону удобную лестницу и поставили здесь корабль, какого не было ни в одном соседнем районе.

После того как овраг облагородили и гулять здесь больше никто не запрещал, Владик с приятелем Глебом стали возвращаться этой дорогой с курсов английского, где они вместе занимались. Они облюбовали новый корабль как только его увидели и всякий раз забирались на верхнюю палубу посидеть и поболтать, даже если вокруг сновала малышня. Они мало обращали на нее внимания, потому что оба были почти семиклассниками.

В один из последних дней августа, тихий и ясный, какие бывают в самом конце лета, по дороге домой они как всегда залезли на корабль. Глеб рассказывал о сложной подоплеке событий в мире новой игры, а Владик, который, как у них завелось, чаще был слушателем, время от времени вставлял уточняющие вопросы. Но в какой-то момент ему сделалось скучно, и он запрокинул вверх голову, без всяких мыслей глядя в небо. Оно было ясное и чистое, как будто лето, перед тем как уйти, навело наверху уборку и забрало все свои облака, оставив осени, которая должна была вот-вот вселиться в покинутую им высь, только ровную пустую синеву.