Кхуши.

Гости потихоньку заполнили гостиную, сгруппировавшись небольшими компаниями, оживлённо переговаривались, угощаясь напитками, фруктами и сладостями. Арнав и Акаш с Паяль составляли центральную группу, к которой время от времени подходили остальные гости – поздравить в очередной раз сестру или выразить восхищение убранством дома.

Я же контролировала достаточность закусок и напитков, направляя слуг наполнять опустошающиеся с невиданной скоростью столики. При этом я всё время поглядывала в сторону входной двери. Сердце ёкало каждый раз, когда дверь приоткрывалась, пропуская, увы, очередных гостей. Арнав сказал, что отправил за родителями и тётей машину, и я всем сердцем ждала и боялась их появления. Боялась, что суровое сердце тёти так и не дрогнет, несмотря на слова Паяль о том, что они простили меня. Было очень сложно поверить…

Через час я была уже издёргана метущимися чувствами и возложенными на меня обязанностями по контролю за праздничными мероприятиями. Когда агент танцоров передал, что девушки готовы к выступлению, я отозвала Арнава и попросила его объявить гостям о необходимости пройти в огороженную часть гостиной, где располагалась сцена и были расставлены стулья, чередующиеся столиками с напитками. Мне понравилась эта идея на аукционе, и я с радостью наблюдала, как потянувшиеся в ту зону гости рассаживаются группами по интересам, с удовольствием прихватывая со столов охлажденные безалкогольные коктейли.

Тук-тук, тук-тук… – суматошно билось сердце. Я осталась практически одна в центральной части гостиной, когда заиграла музыка и вспыхнули огни, освещая красиво украшенную сцену, где начинала свой завораживающий танец умелая танцовщица под нежную мелодию «Вечность любви». Я заслушалась, вплетая биение сердца в рваный ритм барабанов, поддерживаемый негромкими хлопками получавшей удовольствие публики.

Тихий скрип двери был подобен грохоту грома, заглушившему все посторонние звуки, и, поворачиваясь, я уже знала, кого увижу.

Тётя вошла первой, открывая дверь нараспашку, чтобы папа смог въехать на инвалидном кресле. Следом за ним шла мама. Слёзы уже застилали глаза, и я неверными шагами пошла навстречу, надеясь… всем сердцем и душой надеясь на прощение. Шаг, ещё шаг. Я не видела почти ничего из-за дрожащей пелены в глазах. Почему так тихо? Почему так плохо вижу? Чуть не запнувшись о папины ноги, я рухнула на колени, наконец-то догадавшись сморгнуть слёзы.

– Дочка, – негромкий, запинающийся, не проговаривающий звонкие звуки голос папы был, тем не менее, именно его голосом, наполненным невыразимой нежностью и любовью. Я так и стояла на коленях, неизвестно когда вцепившись в его руку, которую то осыпала поцелуями, то прижимала к влажной от хлынувших слёз щеке.

– Папа, папочка… – голос срывался, выдавливаясь сиплым шёпотом. Я замерла, почувствовав на своей голове благословляющую руку отца, и только тогда, неверяще, подняла на него свои глаза. И чуть не захлебнулась рыданием, не веря своему счастью, почувствовав море тепла и любви, одаривающих непутёвую дочь мягкой нежностью.

– Не… плачь. – Я услышала эти слова отчётливо, снова прижимаясь губами к мозолистой, но самой нежной на свете руке.

– Ну всё, ну всё… – подозрительно шмыгнула носом тётя, потянув меня за плечи, принуждая встать с колен. Я поспешно склонилась перед ней, ожидая благословления.

– Эх, Лунатичка… – тётя была на удивление немногословна, коснувшись моей головы благословляющим жестом, а после стискивая в крепких объятиях. – Иди уже, обними маму, – стесняясь проявления чувств, посторонилась она, подтолкнув меня, когда я застыла в нерешительности, испугавшись сделать последний шаг.

– Кхуши, дочка… – я несмело взглянула ей в лицо. И, как и у папы, как и у тёти, увидела в глазах– прощение. Прощение, и, несмотря ни на что, любовь. Мама быстро отёрла слёзы тыльной стороной ладони и раскрыла мне объятия. А я, чувствуя себя снова маленькой восьмилетней девочкой, только-только обретшей новую семью, также несмело обняла её в ответ, уже не пытаясь удержать глухие рыдания, разрывающие грудь. Повторяя сквозь слёзы только одно слово:

– Простите… простите… простите…

Мама обхватила меня крепко, прижимая меня к себе так долгожданно, так искренне, что все мои страхи улетучились – меня приняли, меня снова приняли в семью.

Шмыганье носом, раздавшееся со стороны тёти, больше походившее на прочистку воздухом водопроводных труб, нарушило тишину счастливого умиротворения, накрывшего коконом меня и родителей.

– Ну, хватить слёзы лить, Божешьтымой! – громко, скрывая дрожь в голосе, произнесла тётя. – У нас сегодня праздник, в конце концов. Успеем еще с нашей сумасшедшей наобщаться. Куда уж мы от нашей непутёвой денемся? Карма такая… – ворчливо закончила тётя, и, перекинув косу на другое плечо, решительно двинулась вперёд, к звукам музыки, прихватив с собой на буксире улыбнувшуюся через плечо маму.

– Папа, я сама тебя отвезу, ладно? – присела я на корточки перед своим отцом. Он кивнул! Несильно, но весьма ощутимо! Он действительно идёт на поправку. – Папочка, как же я рада за тебя! – снова поцеловала я его руку, обхватив её двумя руками. – Арнав сказал, что врачи дают благоприятный прогноз, со временем ты будешь полноценно разговаривать и сможешь ходить. – Я умолчала о том, что врачи отводили под это не более сорока процентов, твёрдо уверенная, что отец справится.

– Арнав… я рад… что… муж.