Ночь перевалила за середину. Теперь в Ленкином доме почти все окна были черны.

Алька нажала на кнопку. Глазок в двери какое-то время оставался темным, как вода на глубине, затем вспыхнул веселым желтым светом. Алька услышала мягкие шаги, потом глазок вновь на секунду потемнел — и дверь распахнулась.

Ленка стояла на пороге в халате и шлепанцах на босу ногу. Светлые, словно серебристые волосы были заплетены в косу — на ночь. Сонливость в лице боролась с удивлением.

— Ты? — Ленка посторонилась, пропуская Альку в квартиру. — Что-нибудь случилось?

— Ничего, — выдавила Алька с трудом и повесила куртку на вешалку.

— Куда ты делась со второго отделения? Ирка ничего вразумительного мне не сказала.

— Она меня отпустила.

Ленка так знакомо передернула плечами. От нее веяло уютом, домом, покоем, прерванным сном и доброжелательностью. Аля снова, в который раз, начала сомневаться. Она тайком искала в Ленкином облике следы чужого, страшного, необъяснимого — и не находила. Ленка. Ее Ленка. Обыкновенная, милая, чуточку ироничная, бесконечно женственная.

— Что-то все же случилось. — Ленка двинулась на кухню, зевнула по дороге. — Я поставлю чайник.

— Я не хочу чаю. — Голос прозвучал слишком громко, и она поспешно прикрыла рот рукой.

— Я хочу. Мама в больнице, так что не бойся — кого могла, ты уже разбудила.

Ленка включила чайник, полезла в холодильник, достала оттуда банку сгущенки, сковородку с котлетами.

— Тебе можно? — Она указала на плотно уложенные аппетитные котлеты. — Или тебя все еще тошнит?

— Меня не тошнит. — Алька села за стол, машинально потрогала солонку в форме фарфорового котенка с бантиком на шее.

— Концерт прошел успешно, — вскользь заметила Ленка, беря котлету и пристраивая ее на ломтик хлеба. — Французы, говорят, без ума. Особенно от нашего соло. — Ленка тонко улыбнулась, расставляя большие керамические бокалы. — Давай поужинаем, что ли. Или нет — скорее позавтракаем: времени пятый час.

Алька никак не могла заставить себя нарушить этот мирный, уютный, неторопливый тон их беседы, вырвать Ленку из мягкой, домашней, утренней сонливости, вырваться самой, снова погрузиться в отчаяние и мрак.

Ленка умолкла на мгновение, отошла к плите, затрещала зажигалкой. Алька почувствовала, что больше тянуть нельзя, просто невозможно.

— Лен!

— А! — Ленка обернулась от плиты, выжидающе глянула на подругу.

— Я хочу тебе сказать одну вещь.

— Опять насчет Рыбака? — Ленка вернулась за стол, села напротив Альки.

— Ну… да, о нем. И не совсем о нем. Кое-что еще.

— Ну давай. — Ленка скрестила руки на груди.

— Я сейчас была в прокуратуре, — быстро проговорила Алька, точно нырнула в холодную воду.

— Сейчас? — изумленно переспросила Ленка. — Ночью?

— Ну не совсем сейчас, несколько часов назад.

Ленка, ничего не говоря, продолжала смотреть на Альку с удивлением.

— Я… рассказала все. Все, что узнала о Кретове.

— Да что такого ты узнала о Кретове? Про его партитуры несчастные, что ли? — с недоумением начала Ленка и внезапно осеклась. По ее лицу пробежала тень, глаза заблестели. — Аль, ты… где была последние дни? Правда болела или…

— Я не болела. — Алька опустила голову, уперлась глазами в стол. — Я обманула тебя. На самом деле я была на даче у Крета. Нашла там то, что хотела найти. Паспорта на итальянские инструменты! — Алька замолчала, чтобы посмотреть, какое действие произведут на Ленку ее слова. Но та казалась совершенно спокойной, красивое, строгое лицо ее уже разгладилось, в голосе, когда она начала говорить, не промелькнуло ни одного неожиданного полутона.

— Ну и что?

— Они лежали среди рукописей партитур. В самих партитурах не было ничего ценного. Я забрала бланки с собой, отдала их Ваське, думала, он мне поможет. Но он исчез сегодня утром… Оттого мне было так плохо на концерте.

— Васька? — недоуменно протянула Ленка. — При чем здесь Чегодаев?

— Ты права. Теперь уже ни при чем… После того что я выяснила в то время, когда шел концерт.

— Господи, с тобой книжки читать не захочешь! Прямо Агата Кристи!

Мягкий, беспечный Ленкин смех больно резанул Альку. Неужели она так уверена, что никто никогда…

— Помнишь, мы с тобой предполагали, что Кретов последнее время чего-то боялся? Я еще во Владимире, на той проклятой репетиции, обратила внимание, что он сам не свой. У него ужас был в глазах, настоящий ужас. Я не могла понять отчего. Думала, кто-то охотится за его рукописями. А оказалось, есть свидетель, которому Крет поведал, что его хотят убить. Убить за то, что он отказался дальше возить бесценные скрипки. Убийцей должен был стать человек по кличке Флейта.

— Флейта? — переспросила Ленка неестественно громким, звенящим от напряжения голосом.