Было уже около часа ночи, когда я добрался до дома. Приотворилась дверь в прежней спальне Салли. Появилось ее заплаканное лицо. Я сделал ей знак и прошептал:

— Ваша мама?

Салли закрыла дверь.

Я пошел к свету. Ингрид ждала меня на кухне. Эта кухня не была предназначена для страдания. Блестящие поверхности и ослепительная белизна могли скорее усилить агонию, чем смягчить ее. В ней не было темных углов и мягкого дерева, способного впитывать крики или оглушительное молчание. Одетая в черный костюм, спиной ко мне, в первую секунду она явила ужасающее сходство с Анной. Она качнулась ко мне. Шок при виде ее лица вызвал у меня приступ рвоты. Я схватил полотенце. Погрузился в слабость и одурь. Она дала мне стакан воды.

Потрогав свое лицо, она сказала:

— Я сделала это, чтобы остановить боль. — Она сжимала небольшое, забрызганное кровью полотенце, скручивая его узлами. Ее лицо было исполосовано кровавыми царапинами. Опухшие щеки совершенно изменили контуры ее лица, оно странно расплылось. Ее глаза, казалось, кем-то насильно вдавлены в маленькие черные омуты какого-то холмистого лунного пейзажа.

— Боль пожирала меня. Это помогает.

Она опять подобрала полотенце и перевязала себя. Капли крови падали в бокал на столе. Некоторые образные впечатления, связанные с Анной, непристойно охватили меня. В ее лице всегда было что-то нескромно набухшее. Возможно, это и был ключ? Анна не имела той деликатности черт, способной уничтожить грубую жестокость поцелуев, которые должны спасти жизнь.

Лицо Ингрид, прежде так тонко очерченное, с такими нежными скулами, такое миниатюрное, с настолько светлыми глазами, казалось, всегда говорило: «Будь осторожен. Я могу дать трещину». И ее тело, такое длинное и такое хрупкое, с безупречными грудью и бедрами, налагало табу на все формы любви, кроме нежной и мягкой. Я искал наслажденья так осторожно, как будто изучал осколок редкого фарфора из какой-то отдаленной страны.

Ингрид присела напротив меня.

— Ты же не злой человек, — сказала она — А я не глупая женщина.

Мы глядели друг на друга, мужчина и женщина, абсолютно отчужденно. Завтра или через день мы будем хоронить нашего сына.

— Это мне ясно, ты и… Анна… — Она скорее сделала знак, чем проговорила ее имя: — Ты мог бы ничего этого не делать. Ты не злой человек. — Распухшие губы и слезы, стоявшие в горле, придавали густоту ее голосу. Слова «злой человек» тяжело и ритмично падали, словно ударялись в барабан, простые слова: «Злой человек, злой человек, злой человек».

— Когда ты узнал… — произнесла она, — когда ты узнал, что был потерян… — Она сделала паузу, пытаясь взять себя в руки, так что ее новый странный облик, ее чудовищного цвета лицо пришло в неистовое движение —…Ты должен был убить себя. Ты знаешь как. Это было бы таким простым выходом для тебя. Ты знаешь как.

— Да, я полагаю, что знаю.

— Не сейчас, — сказала она, — нет, не сейчас, ты трус, не сейчас. Останься. Останься в этом мире. Останься и дай мне маленькую радость. Почему, о, почему ты не убил себя? Ты знал, как сделать это.

Я забыл об этом, я никогда об этом даже не думал. Я чувствовал себя ребенком, который мог так легко избежать сурового наказания, но который просто не подумал об этом очевидном выходе.

— Астон сделал это, — прошептал я.

— Астон?

— Ее брат.

— Я забыла о нем. Астон… и вот теперь Мартин. О, Господи, эта дьявольская девица — Она пронзительно выкрикнула: — Я похоронила бы тебя и могла бы жить. Даже зная, что ты сделал, я могла бы похоронить тебя. И жить. И любить. Боль была бы выносимой. А эту выдержать нельзя. Невозможно — Она вновь стала царапать свое лицо. Я подбежал и сгреб ее. Но все кончилось без борьбы.

Я опустил ее в кресло.

— Не двигайся, — прошептал. Я вышел в свой кабинет и вскоре вернулся с таблетками транквилизаторов.

— Нет, — наотрез отказалась она. — И нет, и нет, и нет.

— Это очень важно — Я пытался уговорить ее.

— Важно для кого? — Она была раздражена. — Для тебя. Потому что впервые ты не знаешь, что делать… так, доктор? А я хочу лишь того, что уже никогда не смогу иметь. Верни мне его. Немедленно. Отдай мне его.

— Ингрид, послушай меня. Мартин умер. Он ушел навсегда. Навсегда. Его жизнь окончена. Выслушай меня, Ингрид. Выслушай меня. Я принес эту смерть в наше существование. Позволь мне нести это. Я никогда не прощу себе его гибель, мне не убежать, не скрыться от этого. Позволь его смерти убивать меня, Ингрид. Переложи ее на меня. Переложи на меня. Дыши глубоко, Ингрид, дыши глубоко. Ты будешь жить после этого. Отодвигай смерть Мартина ко мне. Ты сумеешь выжить. Отдай мне его сейчас. Отдай мне его смерть.

Я поднял ее, донес до стола и положил на него. Она подтянула ноги к груди, как при родах. Слезы, не иссякая, бежали по ее щекам. Пуговицы ее жакета были вырваны с мясом во время конвульсий, сотрясавших ее тело. Вся дрожа, она рыдала.

— Отдай мне его смерть сейчас же, Ингрид.

— О, Мартин, Мартин, Мартин, — беспрестанно повторяла она. Затем последовал ужасный сдавленный вопль, она глубоко вздохнула, и я понял, что приступ наконец закончился. Но ее крики все еще слышались мне, проникали в меня.