Бадди даже со скованными за спиной руками порывался что-то сказать.

— Помнишь, как колеса мне спустил? — Маккенна двинул его по носу — брызнула кровь, и Бадди заткнулся. Маккенна загнал кабриолет на транспортер и отошел к пульту управления. Надписи были на английском, кнопки — сильно захватанные, часть слов с изношенного пластика стерлась. Маккенна включил СУПЕРЧИСТКУ, ГОРЯЧУЮ МАСТИКУ и ЛЕГКУЮ ПОЛИРОВКУ. Хохотнул и отправил Бадди в путь.

С шипением ожили рукава высокого давления. К открытым сиденьям спустились большие черные щетки. Они с жужжанием завертелись, разгоняясь, и принялись немилосердно скрести Бадди. Он заорал, но хлесткие удары листов черного пластика оборвали эти истошные вопли. Маккенна ткнул в кнопку «стоп», и щетки убрались. Тишина, только вода капает на кожаные сиденья кабриолета.

Маккенна выкрикнул вопрос и подождал. Ответа не было. Он разглядел безвольно запрокинутую голову Бадди. Отрубился, что ли?

Маккенна вспомнил утопленников и снова взял аккорд на кнопках.

Щетки едва раскочегарились, когда до Маккенны долетел визгливый, отозвавшийся эхом крик. Маккенна остановил агрегат. Щетки поднялись. Он прошел по лужам вперед, разбрызгивая воду и выгадывая время.

— Впервые в жизни ты почти чист, Бадди. Есть шанс стать пушистым передо мной до конца. Лови момент.

— Я… им не понравится… — Рот Бадди в каемке слюны выжидательно раскрылся. Глаза часто моргали, белые-пребелые.

— Да ладно, выкладывай.

— Не хочу…

Маккенна снова направился к пульту управления. Тонкий жалобный всхлип заставил его оглянуться. Всегда понятно, когда человек окончательно сломался.

— Куда они ходят?

— Аж до Шанделера.

— На острова?

— Ага… к черту на кулички… почти ночь в один конец. К нефтяным вышкам… раскуроченным.

— Что возите?

— Центавриев. Одного, реже двух.

— Одних и тех же?

— А кто их разберет? Для меня они все одинаковые. Уж Питском перед ними лебезит и перед федералами тоже, но и ему все центаврии на одну рожу.

— Питском имеет отношение к смерти Итана?

— Дядь, я в тот раз выходной был.

— Черт. А товарищи твои что говорят?

— Ниче. Я только знаю, что Итан в ту ночь был на борту, а на другой день не вышел.

— Кто еще был с центавриями?

— Только федералы.

— Чего их понесло в море?

— Без понятия. Мы погрузили какую-то хрень в больших пластиковых мешках. Ребята спустились внутрь и сидели там примерно с час, пока мы кружили около этих раздолбанных вышек. ФБР с центавриями ошивались на палубе. Что делали, не знаю. Потом мы вернулись.

Маккенна снял с Бадди наручники и помог вылезти из машины. К его удивлению, Бадди держался на ногах.

— Ты Хорхе знал?

— А? А, того мокроспинника? [12]

— Угу. Сам теперь такой.

— А? А. — Бадди оценил шутку и, надо отдать ему должное, улыбнулся. — Слышь, не пакуй меня за дурь, будем квиты, идет?

— Ты, Бадди, само благородство.

— А?

— Ладно, проехали. И чтоб больше не марался, а то опять пригоню сюда и лично оприходую.

Бадди понурил голову.

— Эх, ваша правда. Жить надо честно, по совести.

— Сейчас ты поступил по совести.

Они даже обменялись рукопожатием.

Когда по засыпанной устричной скорлупой дороге он подкатил к дому, в помойке шуровал деловой нахальный енот. Маккенна шуганул зверька, а потом кинул ему дыню — все равно заветрилась.

После он сидел на крыльце, прихлебывая каберне, и песочил себя за фортель с автомойкой. Однажды — тогда он уже пробился из патрульных сперва в отдел по борьбе с наркотиками, потом в отдел по борьбе с мошенничеством и азартными играми и, наконец, в убойный — жена обмолвилась, что он очерствел, ожесточился. Маккенна не стал говорить, что, возможно, в его вечной усталости и недоверчивости виновата ее затянувшаяся болезнь, что поэтому дома его не видно и не слышно… но в конечном счете, пожалуй, правы были оба. Он никогда не любил салонный щебет, зато освоил искусство разговорить свидетеля.

Сейчас, отпрессовав Бадди, он был почти спокоен. Конечно, он действовал, руководствуясь безотчетным ощущением, что этого типа пора привести в чувство, но главное — расследование застряло. А бросить его он не мог. Наверное, работа помогала Маккенне заполнить внутреннюю пустоту, которую он осознавал без стыда или тоскливой досады, не как червоточину, а как свободное пространство, окошко, заставлявшее его слышать во вздохах ветра и гуле океана не обыденный привычный шум, но поступь самой жизни, в то время как большинство людей не замечало их, глушило болтовней, норовя насадить жизнь на булавки слов. Маккенна сидел в сумерках на покоробленных досках своего причала и слушал, как дышит во сне Земля. Планета, чьи секреты никогда не раскрыть до конца, планета со странностью в ядре.