Сейчас можно только гадать, что же именно стояло за удивительным решением Давида покинуть Иерусалим. Сама по себе весть, что Авессалом выступает из Хеврона, не кажется достаточной причиной. Правителя нелегко убедить оставить свою столицу, центр власти.

Но царь неожиданно столкнулся с рядом проблем. Казалось, первые же признаки свидетельствовали о том, что вызов Авессалома весьма опасен. Взять хотя бы тот неоспоримый факт, что самый авторитетный из приближенных Давида Ахитофел — государственный деятель, настолько уважаемый всюду в Израиле, что его фактически считали пророком, — участвовал в восстании. С горечью оглядываясь назад, Давид мог теперь вспомнить неоднократные предупреждения Ахитофела о серьезности народного недовольства. Разумеется, было ясно, что Ахитофел не бросил бы царя, если б не был достаточно уверен, что Авессалом сможет этим недовольством воспользоваться.

Но предательство Ахитофела значило для Давида гораздо больше. Ахитофел наверняка пользовался очень широкой поддержкой в коленах — включая и колено царя, Иуду. Ахитофел, вероятно, был самым влиятельным старейшиной в Иуде — самом многочисленном из израильских колен, практически владевшим всем югом страны. Давид возвысился благодаря Иуде, Иуда могла его и низвергнуть. Хеврон, столица Иуды, был в руках Авессалома, да и вся Иуда определенно тоже.

Почти не вызывало сомнений, что Авессалом заручился поддержкой самых видных людей в коленах и на севере, и на юге, пообещав им восстановить значительную часть той власти и полномочий, которые Давид постепенно оттянул в Иерусалим. Таким образом, Авессалом был последней надеждой завзятых консерваторов, рассчитывающих на восстановление отживших традиций, на возврат к тем временам, когда политическая и военная власть принадлежала коленам израилевым.

Напомним, что в те времена средства сообщения были примитивны, и часто невозможно было отличить слух от реального факта, а получение точной информации отнимало драгоценное время. Поначалу у Давида не могло быть, к примеру, достоверных сведений об истинной поддержке Авессалома, о том, кому на деле верны армия, аристократия, провинциальная бюрократия, священники. За кем в конечном итоге пойдет народ — за Давидом или за Авессаломом? Увы, большая часть чиновников, способных на это ответить, находилась под контролем Ахитофела, а тот бежал. Давид, столь долго пребывавший в состоянии безразличия, должен теперь отыскать новые источники проверенной информации.

Как видно, возраст возраст царя не лишил его быстроты реакции и прежнего умения приспосабливаться к внезапным поворотам судьбы. У него оставался прежний характер, крепнущий от раздоров, но расслабляющийся в благоприятных условиях. Теперь же Давид снова был на грани гибели, и его способность к неординарным решениям проявилась снова. Не владея точными сведениями, он, должно быть, рассудил так: если войско Авессалома достаточно многочисленно, чтобы успеть осуществить осаду, то он, Давид, запертый в стенах Иерусалима, как птица в клетке, будет более чем бесполезен — отрезанный от своего народа, своих подчиненных, своей армии. Давид прекрасно понимал, что если он сейчас уйдет в тень, не станет во главе своего войска, все будет безнадежно потеряно. Решись он подождать повстанцев в городе, чтобы оценить возможности Авессалома, — скорее всего, бежать уже будет слишком поздно.

Главным принципом его тактики всегда было непременное сохранение возможности маневра. Он сражался как тигр, а не как слон. Война по правилам была не для него. В наши дни генералы обычно сражаются, чтобы захватить территорию. Но то, что оставлено сегодня, может быть отбито завтра. Давид боролся не за территорию, а за стратегическое преимущество. Пространство для маневра, однажды потерянное, утрачено навсегда. В любой войне бывают моменты, когда выигрыш во времени гораздо важнее удержания боевых позиций. Иерусалим был городом Давида, но не его гробом. Он оставит его сегодня и возвратится, чтобы вернуть его завтра.

Но перед тем как уйти из Иерусалима, Давиду следовало трезво оценить свои силы, а также безошибочно выяснить, кто ему верен, а кто противник, и установить, есть ли в его рядах предатель. Поэтому он приказал всем, кто решил следовать за ним на восток, собраться вместе и пройти у него перед глазами. Если, как рассчитывал Давид, с ним уйдет большинство жителей Иерусалима, Авессалом захватит почти безлюдный город.

Зычный звук бараньих рогов возвестил запланированный час ухода. Давид и его свита прошли за восточные ворота Иерусалима. И опять прах широкой дороги прилип к ногам бывшего беглеца. Мысль об этом могла бы сломить и парализовать его. Царю предстояло без борьбы уходить из города, который стал живым памятником его правления, ввязаться в гражданскую войну с сыном, алчущим его жизни и трона. Но подобно тому, как ум приноравливается к обстоятельствам, сила — это умение не отступить перед возможностью провала или даже гибели. И тут стойкость Давида была безмерной.

Он стоял за воротами и внимательно наблюдал, как процессия выходила из города. Он обращал внимание на выражения лиц, считал уходящих по головам и ликовал от того, что видел. Здесь были все основные его придворные. С Ахитофелом ушла лишь мелкая челядь. Вирсавия, любимая жена Давида, шла во главе других обитательниц гарема и царских дочерей. Адония вел отпрысков дома Давидова, и среди них Соломона. Никто из них не последовал за Авессаломом в Хеврон.

С ними шло и большое филистимское наемное войско под началом Ваней, составлявшее значительную часть личной охраны Давида. Вопрос об их верности был жизненно важным. Среди наемников находилось несколько сот ветеранов, которых Давид взял с собой из Гефа, когда восходил на трон Иуды в Хевроне. И Давид, глубоко тронутый при виде их, теперь выделил гефян, дав знак их начальнику, филистимлянину Еффею.

— Зачем и ты идешь с нами? — спросил его Давид. — Возвратись и оставайся с новым царем; ибо ты — чужеземец, и пришел сюда со своей земли. Вчера ты пришел, а сегодня я заставлю тебя идти с нами? Я иду, куда глаза глядят, возвратись и возврати братьев своих; да сотворит Господь милость и истину с тобой!

От Еффея не ускользнуло, что Давид назвал Авессалома царем; он никогда не узнает, было ли это испытанием его или на самом деле Давид нечаянно обнаружил свои собственные сомнения относительно исхода борьбы.