— Встань, уйди!

Фамарь была безутешна.

— Нет, брат, прогнать меня — это зло больше первого, которое ты сделал со мною.

Но Амнон не способен был на сострадание. Он не мог вынести вида своей сестры. Позвав отрока, служившего у него, он приказал:

— Прогони эту от меня вон и запри дверь за нею.

Слуга грубо вытолкал Фамарь наружу. Фамарь разодрала свою длинную одежду и посыпала пеплом свое лицо и голову в знак скорби.

Затем она поплелась к покоям своего брата Авессалома под испытующими взглядами придворных и слуг. Фамарь тронулась рассудком от стыда. Авессалом приютил ее. Она стала живым, дышащим воплощением его ненависти и презрения к Амнону. Грех, совершенный над его сестрой, взывал к отмщению. И Авессалом поклялся отомстить в полной мере, но в свое время и на свой лад.

Услышавший обо всем этом, Чавид сначала не поверил ушам своим, а потом стал горько упрекать себя. Он не только послужил невольным посредником в надругательстве Амнона над Фамарью, но его собственные пороки как бы послужили примером для сына. Амнон, как в свое время и он, Давид, уверовал, что стоит над законом и для него не обязательны нормы поведения, обязательные для израильского простонародья. Но Амнон пошел дальше своего отца в своеволии: он решил, что вправе лишить невинности собственную сестру и опозорить царский дом.

Давид обрушился с проклятиями на Амнона и с отвращением отослал его прочь. Царь понимал, что это не соответствует тяжести содеянного, однако же у него не хватало решимости наказать Амнона единственным способом, который заставил бы того почувствовать всю серьезность наказания. Как бы Давиду этого сейчас ни хотелось, он не мог лишить его наследия в пользу Авессалома. Ни политически, ни психологически он не мог запятнать имя Давидова дома. Взалкавший славы, Давид теперь поскользнулся на мерзкой грязи. Если бы он обнародовал правду о гнусностях Амнона, приверженцы Яхве были бы вправе потребовать его головы. Влиятельные персоны из числа священников, а также противники царского дома и без того разжигали в народе возмущение греховной жизнью двора. Признать их обвинения справедливыми и дать еще больше оснований для недовольства было бы чревато гибелью и для царя, и для страны. С другой стороны, Давид теперь никак не мог допустить, чтобы Амнон ему наследовал. Амнон бесповоротно опозорил себя. Давид не мог решить, что же ему делать, — и поэтому не предпринял решительно ничего. Во всяком случае, внешне ничего не изменилось, Амнон не был наказан и, как казалось, сохранил доверие и благоволенье своего отца. Но каждый, побывавший в Иерусалиме, возвращался в свою деревню, на виноградник или в свое хозяйство с версией мрачных событий, и с каждой передачей рассказ становился все более отвратительным. Авессалом с виду смирился с подобным положением вещей, но продолжал вынашивать двойную обиду — обиду своей сестры и свою собственную. Жажда мести и честолюбие подпитывались затаенной горечью из-за того, что царь продолжал считать престолонаследником презренного Амнона. Со временем Авессалом тоже падет жертвой неодолимого наваждения. Он стал вынашивать некий план.

У владельцев больших отар было принято отмечать время ежегодной стрижки овец праздником благодарения. Когда сыновья Давида достигали совершеннолетия, царь выделял им части отар, приобретенных податями или завоеваниями. Овцы Авессалома паслись в Ваал-Гацоре, на земле Ефрема, в 15 милях к северу от Иерусалима. На свой праздник Авессалом пригласил всех своих братьев, справедливо рассчитав, что если он позовет только Амнона, это вызовет подозрения. Авессалом пригласил и царя, хорошо понимая, что Давид откажется приехать из-за занятости государственными делами, да и по причине растущей склонности к уединению. Авессалом рассчитывал, что царь попросит, как это было принято, поехать вместо него Амнона. Расчет Авесссалома оказался точен: царь вежливо уклонился, но ничего не сказал об Амноне. Авессалом спокойно попросил:

— Но тогда пусть пойдет с нами Амнон, брат мой.

У Давида шевельнулось подозрение:

— А зачем, собственно, ему идти с тобою?

Но Авессалом продолжал ненавязчиво настаивать. Давид рассудил: со дня надругательства над Фамарью прошло уже два года, и внешне отношения между братьями оставались обычными, хоть и прохладными. Жажда мести у Авессалома к этому времени определенно поугасла. В конце концов Давид согласился на присутствие старшего сына и благословил празднество Авессалома.

Авессалом приказал нескольким своим самым доверенным слугам напасть с ножами на Амнона, но только по его сигналу. Ибо наследник престола будет под неусыпным надзором своих личных телохранителей — то есть надобно погодить, пока их сердца развеселятся от вина и чувство долга достаточно притупится.

В разгар веселья убийцы Авессалома поступили, как им было приказано, напали на Амнона и поразили его. В последовавшей суматохе Авессалом и его слуги скрылись, и среди ошарашенных гостей пронесся слух, что убиты все царские сыновья. Вскоре об этом узнал в Иерусалиме царь. Он разодрал одежды свои и горестно повергнулся ниц в ужасе от страшной вести.

Через некоторое время из Ваал-Гацора прибыл Ионадав, близкий друг погибшего царевича, и внес ясность:

— Пусть не думает господин мой, царь, что всех отроков, царских сыновей умертвили; один только Амнон умер.

Но слова эти, похоже, не притушили горя Давида. Он был царем, и его наследник погиб, он был отцом, и умер его старший сын. В своем горе он простил и забыл грехи Амнона.

Но Давид горевал и об Авессаломе, который стал одновременно убийцей и беглецом и теперь мчался в Гессур к востоку от Галилейского моря, за много миль от Иерусалима. Там он обретет убежище и сочувствие у своего деда, Фалмая, царя Гессурского. Более того, Давид горевал о себе. Ему на долю выпало быть обманутым своими сыновьями, которых он одарил любовью и доверием. Наверняка Яхве глумился сейчас над ним, как в свое время над Саулом.

Шли месяцы, и Давида стали мучить новые сомнения. Преемство переходило предателю, человеку с печатью Каина на челе. Простить Авессалома было во власти Давида. Но следует ли это делать? Или он должен выбрать Адонию? В чем же состоит его долг? Стареющий царь терзался сомнениями. В своей жажде уединения он все больше удалялся от своего двора, от своих друзей и своего народа. Им овладело равнодушие, полное безразличие к своим прямым обязанностям. Государственные дела перестали поглощать его. Все чаще он находил утешение в мимолетных утехах с женами своими в гареме. Просители не могли с ним встретиться. Неотложные дела по части политики и управления решали мелкие чиновники по собственному произволу.