Давид задумал отчаянный план. Он отослал гонца к Иоаву, требуя, чтобы Урия был срочно отослан в Иерусалим. Когда тот прибыл, Давид был с ним невероятно любезен, но так и не объяснял ему причину неожиданного вызова. Воину принесли изысканные яства. Давид дотошно расспрашивал его об осаде, о врагах, о войске, о его собственных подвигах. Он похвалил Урию за его храбрость у стен Раввы и сказал, что этот краткий отпуск — награда за его отвагу. Это объяснение удивило Урию, так как он отлично понимал, что другие воины заслуживали поощрения не меньше, чем он. Давид прервал эту странную встречу, сказав Урии: «А теперь ступай домой». Царь резонно рассудил, что столь долгое воздержание определенно подтолкнет Урию к супружескому ложу, и через несколько месяцев причина беременности Вирсавии будет правдоподобна истолкована.

Но Урия, иноплеменник, воспринявший веру Яхве со всем жаром прозелита, ощутил себя в большей степени евреем, чем большинство прирожденных евреев.

Существовал обычай, запрещавший израильскому солдату познавать женщину в ходе военной кампании. Скорее всего, это табу возникло, чтобы в лагерях не появлялись доступные женщины и не разлагали армию. К тому же религиозные требования по части нравственности были вообще весьма высоки. И Урия не собирался от них отступать. Несмотря на ухмылки Давида и его неловкие намеки, воин прямо заявил, что проведет целомудренную ночь где-нибудь вне дома, подальше от телесных искушений.

Чрезмерная добродетель Урии раздосадовала Давида, тем более что сам он в этом отношении вел себя противоположным образом. С трудом скрыв свое раздражение, он вызвал Урию во дворец на следующий день и снова стал уговаривать его навестить Вирсавию.

— Вот, ты пришел с дороги, — сказал царь, — отчего же не вошел ты в дом свой?

Урия ответил:

— Ковчег, и Израиль, и Иуда находятся в шатрах, и господин мой Иоав, и рабы господина моего пребывают в поле, а я вошел бы в дом свой, чтобы есть, пить и спать со своею женою! Клянусь твоею жизнью и жизнью души твоей, этого я ни за что не сделаю.

Давид был разозлен и обескуражен. Но ему ничего не оставалось, кроме как и дальше разыгрывать великодушного государя. Ко все растущей тревоге Урии, Давид бесконечно продлевал его отпуск, неоднократно вызывал Урию в царские апартаменты, вел с ним однообразные скучные разговоры, щедро потчуя его самыми прекрасными из своих вин. Но воин противился и пьянству.

Он довел царя до последнего по своей низости поступка. Давид написал Иоаву распоряжение и, запечатав его, отдал Урии для доставки. Это распоряжение фактически было для Урии смертным приговором. В нем было сказано: «пошлите Урию туда, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтобы он был поражен и погиб».

Иоав выполнил приказ царя. Он поставил Урию во главе отряда против главных ворот Раввы, через которые голодающие защитники часто делали вылазки, отчаянно пытаясь прорвать блокаду. Здесь потери израильтян были самыми тяжелыми, и здесь, как и рассчитывал царь, Урию в конце концов убили.

Поначалу, получив донесение Иоава о смерти Урии, Давид возликовал. Но радость его вскоре сменилась чувством глубокого отвращения к себе, а кроме того, он тревожился, что, возможно, Иоав кому-то проговорился. Поэтому Давид послал запечатанное сообщение, чтобы заверить своего военачальника: «пусть не смущает тебя это дело; ибо меч поедает иногда того, иногда сего; усиль войну твою против города, и разрушь его».

У Давида не было оснований всерьез беспокоиться о надежности Иоава. Тот слишком хорошо помнил и о кровных связях, и своем давнем долге Давиду, чтобы действовать царю во вред. Но сведения о связи Давида с Вирсавией стали известны в Иерусалиме всем и каждому, и, слегка помедлив для приличия, царь официально взял Вирсавию в жены. Разумеется, со временем, по крайней мере, из одного источника поползут нежелательные слушки, и все же совсем немногие, и уж, конечно, не Вирсавия, подозревали, что смерть Урии у стен Раввы была не просто уделом воина-храбреца.

И все же троих это злополучное дело потрясло до глубины души. Первым был Ахитофел. Глубоко религиозный, фанатический приверженец заветов Яхве, этот мудрец был возмущен скандальным поведением царя и своей внучки. Он скрыл свое негодование, но стал осторожно разведывать о подробностях смерти Урии.

Вторым был пророк Нафан. Он часто упрекал царя за его излишества, за его склонность к распутству, за его безмерный гарем, в который попали и неверующие дочери соседних царей. Все это Нафан гневно обличал как проявления идолопоклонства, как кощунственное любострастие, недостойное помазанника Яхве. Нафан и раньше не раз предупреждал Давида, что его поведение зачастую вызывает неприятие у благочестивых людей. История с Вирсавией могла только преумножить возмущение.

А третьим был сам Давид. Царь испытывал страшные муки совести, денно и нощно терзавшие его из-за этого чудовищного злодеяния. Ибо он был достаточно сложным и совестливым человеком. Его любовь к Вирсавии была глубокой и истинной, но, увы, во имя этого чувства, он совершил сначала прелюбодеяние, а потом и убийство. Как мог человек, способный одним своим словом выстроить тысячи воинов, оказаться столь бессильным перед искусом страсти? Давид приказал очистить свою опочивальню и позвать пророка. Прошло много времени с их последней встречи, и оба они долго стояли друг против друга, не произнося ни слова.