Авессалом пытался бежать с поля битвы на муле, намереваясь пробраться обратно в Гессур, где он нашел бы убежище. Но его перехватил военный дозор. Послали нарочного, чтобы сообщить об этом Иоаву и получить дальнейшие распоряжения. Иоав удивленно спросил, почему сразу же не убили его. Ему напомнили о приказе Давида сберечь ему сына. Но в тот день Иоава не удержало ни слово царя, ни его отцовские чувства. Авессалом представлял серьезную угрозу для государства, и не было необходимости рассматривать проблему дальше. Иоава с его приближенными подвели к месту, где пленили Авессалома. Не тратя времени на околичности, Иоав сказал ему:

— Нечего мне медлить с тобою, — и вонзил в сердце Авессалома три стрелы, а его оруженосцы поразили и умертвили его.

Смерть Авессалома была удивительно похожа на Амнонову, подстроенную им примерно восемью годами раньше.

Царь сидел на мощеной площади между двумя воротами в Маханаиме, на другом берегу Иордана, и ждал вести об исходе битвы. Дозорный, наблюдающий с башни, увидел вестников, мчащихся во весь опор к городу. Но когда они сообщили Давиду весть о великой победе, он не поддался радости.

— Благополучен ли отрок Авессалом? — спросил он.

И когда ему сказали правду, Давид рухнул на каменную скамью и горько заплакал, не обращая внимания на присутствующих. И они слышали, как он без конца повторял в своем горе:

— Сын мой Авессалом! Сын мой, сын мой Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!

Иоав отправился в Маханаим со своими людьми, ожидая и похвалы от царя, и награды из царского кошелька. Но торжество Иоава сменилось тревогой, когда он узнал, что царь не ликует, а рыдает. Трудно вообразить смятение, охватившее Иоава. Конечно, он отличался чисто воинским образом мыслей — важна была только победа, все остальное не имело значения. Возможно, он все же чувствовал себя виноватым, поскольку не послушался царя; не исключено, что он испытывал в этот момент страх. Но скорее всего, Иоаву претили слезливые пени потерявшего зубы льва. А кроме того, как военачальник он понимал, что стенания царя деморализуют войско, которое ради него рисковало жизнью и за свои жертвы получает похлебку из царских слез.

Иоав набросился на Давида, как фурия:

— Ты в стыд привел сегодня всех слуг твоих, спасших ныне жизнь твою, и жизнь сыновей и дочерей твоих, и жизнь жен и жизнь наложниц твоих; ты любишь ненавидящих тебя и ненавидишь любящих тебя; ибо ты показал сегодня, что ничто для тебя и вожди и слуги; сегодня я узнал, что если бы Авессалом остался жив, а мы все умерли, то тебе было бы приятнее. Итак, встань, выйди и поговори к сердцу рабов твоих, ибо клянусь Господом, что если ты не выйдешь, в эту ночь не останется у тебя ни одного человека; и это будет для тебя хуже всех бедствий, какие находили на тебя от юности твоей доныне [26] .

То, что такие слова сказаны были давним и верным союзником, потрясло Давида. Но Иоав зверски убил его сына, пусть и мятежника, вопреки царскому распоряжению. В том, что сказал Иоав о войсках, была правда, но она не смягчила его обидных слов. Давид через силу справился со своими чувствами, подавил свое горе и гнев и позволил отвести себя обратно к городским воротам, чтобы воздать должное своим измученным войскам. Но Иоава, даже после их сорокалетнего сотрудничества, Давид не простит никогда.

Он предпочел на некоторое время остаться в Маханаиме. Трудности подавления бунта и трагическая гибель Авессалома основательно опустошили его. Ему необходимо было отдохнуть, зализать раны.

Народу следовало дать время для примирения. И Давид должен был обрести мир в себе самом, прежде чем заключать мир с другими. В это мрачное и полное раздумий время в Маханаиме Давид, быть может, заставил себя понять, что сам он был порядком виновен в том, что довел своего сына до мятежа, что сам он фактически сеял семена восстания и способствовал их укоренению.

Рачительно врачуя раны народные, царь стал проводить расчетливую политику терпимости и умиротворения. Пока что он не прибегнет к мести, хотя старику страсть как хотелось свести счеты с такими, как Семей и Мемфивосфей. Но он отлично понимал, что сведение старых счетов неизбежно породит новые. Сейчас требовалось единство; месть — это прихоть, которую он сегодня не может себе позволить.

Но великодушие не исключает твердости. Прежде чем он снова возложит на себя бремя своих обязанностей в Иерусалиме, Давид хочет дождаться знаков поддержки от раскаивающейся нации, а главное, доказательства верности со стороны заблудших колен.

Вероятно, самое глубокое разочарование принесло Давиду его собственное колено Иуды. Ведь именно оно взлелеяло его и вознесло его на трон всего Израиля, а потом покинуло его ради пустопорожних посулов Авессалома. Делегации одна за другой прибывали в Маханаим, чтобы выказать свое почтение, засвидетельствовать покорность и умолять царя вернуться в Иерусалим. Но из Иуды не было никого. Зато Давиду сообщили, что Ахитофел, считавший себя опозоренным, покончил самоубийством в Гило. Но царю сейчас не нужны были козлы отпущения. Он искал согласия, а также личного примирения с Иудой. Он не мог и не хотел возвращаться в Иерусалим без одобрения своего колена.