Переодеваясь, все гадала: что делала старая мымра этажом выше? Наверное, опять надоедала нашему соседу.

Живет у нас такой. И как в той песенке - будит нас по утрам скрипичным концертом. Только вот не по песенному соседи этому, почему-то не рады, и на бедного мальчика с веснушчатым лицом (мальчик-то меня лет на десять старше будет) регулярно кто-то срывался. Однако некоторым гениям ругань идет на пользу, и после очередного соседского срыва льющаяся сверху музыка становилась чище по звучанию и приятнее для слуха.

Когда я уселась с чашкой чая за стол и потянулась за пультом, сверху вновь послышалось грустное треньканье. Но вскоре меня всерьез увлек фильм, и о соседе я забыла.

Во вторник с самого утра шел снег. Проснулась я страшно разбитой и усталой. Будто спать не ложилась, а провеселилась всю ночь. Только вот веселья не было, а похмелье осталось.

Пушистые хлопья за окном казались нереальными, в голове клубился туман. Из тумана выплывали полузнакомые образы, чужие голоса, тихий смех, плач, потом снова смех...

Стало плохо. Плохо так, как не было даже раньше. Только боль теперь была другой - к горечи несчастной любви прибавилось жгучее желание писать. Везде! Все, что угодно! Но писать! Выплеснуть боль на бумагу, не оставив в душе ни капельки!

Но дальше желания, как всегда, не пошло. Хоть и включила я компьютер, но мысли не складывались в слова, хотелось чего-то, неизвестно чего, а жалость, к себе ли, ко всему миру ли, железной рукой сжимала горло.

Александр не мог мне помочь. Еще вчера он предупредил, что уедет на неделю, но оставил номер телефона.

– Не бойтесь звонить, Рита. Не бойтесь обращаться за помощью. Я рядом, помните об этом. Обещайте, что позвоните.

– Да, - сказала я тогда, но на деле все оказалось сложнее.

Я не решалась набрать номер Александра. И за компьютер сесть не решалась. Всю неделю тоска, будто ожидавшая отъезда психолога, подтачивала меня изнутри. Я даже похудела. Сохла я так явно, что близкие подруги тайно начали искать предмет моей страсти, естественно, в моем окружении. Ничего лучше Димки они не нашли. Недаром же он мне компьютер отдал?

Мне было все равно. Сплетни обтекали меня, не доходя до сознания. Голова горела так, что весь мир плавал в океане боли... И есть не хотелось, ничего не хотелось. Все стало побоку, а разум целый день боролся с тяжелой тоской. В разгоряченном болью мозге бились с переменной интенсивностью только две мысли: "За что? Может, все же написать? " Но и писать я не могла. Включала компьютер, смотрела на монитор, и не могла выдавить из себя ни строчки. Желание писать расползалось, как только я заходила в Word, и вновь всплывало, стоило мне выключить компьютер.

Тогда я слонялась из угла в угол и писала, писала, но только в своем воображении, будто рассказывала что-то невидимому собеседнику, и в такие моменты казалась себе великой, неподражаемой, новым Толстым в юбке...

К концу недели стало совсем невыносимо.

Вечером ко мне из углов пробирался страх, я боялась темноты, целыми ночами жгла лампу, оставляла включенным телевизор. Только бы не оставаться одной, хотя бы иллюзорно, только бы не отдаться во власть переменчивых снов... Воображение рисовало странные картины, будто тот мир имел свой разум, что звал меня, манил, пытался завладеть моим разгоряченным разумом.

Мне стало так страшно, что я не могла даже спать. Фантазии, воспаленные безумием, шептали - если засну, то больше не проснусь, так и останусь в этом кошмаре...

Подошли выходные. А вместе с ними и Мишкин день рождения, на который я, против обыкновения, пошла. Завернула в оберточную бумагу привезенную кем-то, уж и не помню, кем, бутылку дорогого вина, и пошла с одной целью - хорошенько напиться. Не одной, как последняя алкоголичка, не этим противным вином, как псевдоаристократка, а Мишкиным дешевым пойлом и в знакомой компании, как нормальная студентка. И напилась, не сомневайтесь!

Правда, Мишка весь вечер на меня смотрел с явным удивлением, смешанным с интересом: такой Ритки никогда не видел... Да и никто не видел.

Странным образом вокруг меня стали виться парни, чего раньше не бывало. Почему-то им очень нравились мои печальные глаза побитой собаки, постройневшая фигура и полное безразличие к их персонам. Нравились преграды. Но мне-то что?

Я пила, пытаясь забыться, и чем более расплывался перед глазами этот мир, тем более вставал передо мной другой. Я закрывала глаза и видела захра. Смеялась и слышала его голос. Улыбалась и видела его глаза. Он был везде, он сидел напротив меня, он протягивал мне новый бокал, он смотрел на меня с укором.