— Хм. Я понял тебя. Допустим, ты действительно убиваешь для того, чтобы прокормится и не более того. Но позволь тебя спросить, почему, прежде чем убить жертву, ты подвергаешь её таким изуверским пыткам? Что тебе это даёт? Ты говорило, что не обладаешь садистскими и маниакальными наклонностями, следовательно делаешь это не ради удовольствия. Но для чего же тогда?

— Всё очень просто. Мучения обогащают питательность энергетической субстанции, выделяемой жертвами. Насыщают их. Жертву нужно есть именно тогда, когда она при смерти. В этот момент её энергетическая ценность находится на максимальном уровне. Затем она погибает, и этот показатель идёт на спад. Что ты считаешь более вкусным: свежую горячую котлету, или застывшую вчерашнюю? И то и другое — еда, но тебе больше придётся по вкусу сочная, только что приготовленная, а не холодная и прокисающая. Более того, от лежалой пищи не только гораздо меньше пользы, но и больше вреда. Старое, вянущее мясо накапливает в себе вредные вещества. Качество, сам понимаешь, уже не то. Но если вы можете хранить свои продукты питания несколько дней подряд, то мы не имеем такой возможности. Наша пища пропадает очень быстро, превращаясь из полезной в опасную. Добычу нужно поглотить без лишних проволочек, пока она ещё жива. После того как она умрёт, остаётся совсем мало времени на трапезу. Вскоре из мёртвого тела начинают выделяться вредные вещества, употребление которых крайне нежелательно. Итак, мы мучаем жертв для того, чтобы они стали сочнее, и поедаем их заживо, чтобы не отравиться.

— Дикость…

— Ты так думаешь? Не только сумеречники так поступают, но и люди. В некоторых восточных странах животных употребляют в пищу живыми. Это считается целебным деликатесом. Свежая кровь очень ценится. Живым змеям отрезают головы, сливают кровь в бокал, затем их, ещё извивающихся, разделывают и подают на стол. С живых летучих собак сдирают кожу. Живых обезьян закрепляют зажимами на столах, оставляя на поверхности только головы, которые затем пробиваются посетителями, желающими полакомиться обезьяньими мозгами. Продолжать?

— Довольно. Восточная культура чужда европейцам. Я не разделяю этого.

— И тем не менее. Это такие же люди, как и ты. Не сумеречники.

Евгений промолчал. Когда туша, вращаясь на вертеле, повернулась к нему распластанным брюхом, внутри которого зловеще виднелись рёбра, он отвернулся. Мясо продолжало жариться. Кожа лопалась, с хлопками и шипением источая жир. Запах становился ещё сильнее.

— Как ни странно в этом признаваться, Хо, — шёпотом заговорил Женя, глядя в другую сторону, — но я, кажется, действительно начинаю тебя понимать.

Его лицо снова оборотилось к собеседнику:

— Но вместе с этим, я начинаю осознавать, насколько высока и непреодолима в действительности преграда, разделяющая наши с тобой культуры. И от этого в моей душе сильнее разгорается пламя желания одержать над тобой верх. Ты — чуждый мне организм. Вредный и опасный. Тебя нужно искоренять, как чуму. И уж коль на мою долю «выпала эта честь» — я сделаю всё, чтобы нейтрализовать тебя раз и навсегда, — Евгений надменно усмехнулся. — Но после того, что ты мне поведало, я по крайней мере перестал тебя презирать.

— Ты перестал меня бояться, — Хо улыбнулось. — Но не потому ли, что я перестало тебя пугать? Ведь я само решило заменить пытки цивилизованным диалогом.

— Твои пытки были бесполезными, само видишь, — развёл руками Евгений. — Я выработал к ним стойкий иммунитет. Да и что мне теперь тебя бояться? Я уже не один.

— Нет, мой друг, ты один.

— Ольга со мной!

— Она сама по себе. А ты — лишь инструмент в её руках. Материал, для достижения её целей. Источник занимательных познаний.

— Ты не знаешь, что такое любовь.

— Я же не виновато, что мне так повезло, — Хо гулко захохотало, дёргаясь всем телом.

— Смейся-смейся. Недолго тебе осталось смеяться, — кивнул Евгений, поднимаясь на ноги, и стряхивая с колен прилипшие травинки. — Приятного аппетита желать тебе я не собираюсь. Ты уж не серчай. На языке крутится только фраза «чтоб ты подавилось!».

— Береги себя, Евгений, — обернулось к нему прищурившееся Хо. — Она тебя погубит.

Женя надменно рассмеялся, и отправился обратно в темноту. И ещё долго из ночной темноты доносился его удаляющийся заливистый смех.

Взмокшие ребята остановились возле тяжёлой двери морозильника, и опустили свою страшную ношу на пол. Геннадий отправился открывать камеру, а Сергей с Бекасом остались на месте, отдыхая после транспортировки столь нелёгкого груза. В Геранине было явно не менее сотни килограмм. Его труп, завёрнутый в простыню, казался неподъёмным. Друзья сделали немало остановок с передышками, прежде чем добрались от пятьдесят пятой каюты до камбуза. Но на тяжесть никто не жаловался. Даже в мыслях. Все понимали, что они несут и куда. Всем было не по себе. Никому не хотелось возвращаться в жуткое замкнутое помещение, в котором уже лежал один труп, но выбора у них не было. Покойника нужно было убрать.

Открывая дверь импровизированного морга, Осипов не сразу решился войти внутрь. В его памяти резко всплыло воспоминание ужасного лица Насти. Прогнав эти будоражащие мысли, Гена пересилил себя, и шагнул в морозильник, решительно включив свет. Смотреть в дальний угол камеры было уже выше его сил, поэтому он тут же развернулся, и быстро направился к ожидавшим его ребятам.

— Так, потащили, — буркнул он себе под нос, поднимая закутанное тело.

Друзья послушно подхватили мертвеца с двух сторон, после чего вся троица, шипя и чертыхаясь, поволокла его в морозильник. Оказавшись внутри помещения, Гена, идущий впереди, скрепя сердце обернулся, чтобы прикинуть расстояние до конечной точки и заранее определить, куда лучше положить труп, после чего вдруг, неожиданно для остальных, выпустил свою ношу из рук и громко воскликнул: